Гордонкихот

Аннотация фильма "Шультес" и мнения создателей о нем

У зрителей появилась "свинская традиция - зритель не хочет трудиться, когда смотрит кино", высказал свое мнение во время дискуссии о картине "Шультес" режиссер Борис Хлебников. – А этот фильм заставляет делать усилие над собой".

"У меня фильм не вызвал эмоций. Когда эмоции нет – получается "псевдотарковщина". Я не увидел красивой картины, у меня было ощущение, что диск завис и картинка не идет", - актер Павел Майков.

"Зависание внутри картины", в котором меня обвиняют, присутствует и в нашем обществе, – считает режиссер картины Бакурадзе. - Мы долгое время находимся в зависшем состоянии, когда ничего не происходит, а 90% процентов качеств героя – присутствуют в нашем обществе".

"Из этого фильма мог выйти великолепный, обаятельный десятиминутный короткий метр. Но я 1 час 40 минут наблюдаю зарисовку из жизни психиатрического диспансера. Для кого-то - это экзотика, а я закончил мединститут", - противник картины журналист Алмат Малатов.

"Это фильм, в котором показана не очень приятная Москва, но она показана невероятно красиво. Режиссер умеет находить красоту и в автобусной остановке", - считает критик Даниил Дугаев.

Не обязательно понравилось кино тем, кто его понял. Многие, кто понял кино, его не приняли. Современные фильмы в любом случае смотреть следует, чтобы было что обсуждать, считают участники дискуссии. "Кино – это не шашлык, чтобы можно было его поесть и отдохнуть. Подумайте над ним. А кто не понял – еще раз посмотрите", - убеждает режиссер.

В ток-шоу "Закрытый показ", посвященному фильму "Шультес", приняли участие:

Режиссер и сценарист фильма Бакур Бакурадзе, исполнитель главной роли Гела Читава, актриса Сесиль Плеже, а также исполнители ролей Вадим Цаллати, Вадим Суслов, режиссер монтажа Иван Лебедев.

Эксперты "ЗА": режиссер, Народный артист России Сергей Соловьев, главный редактор журнала "Сеанс" Любовь Аркус, кинокритик Юрий Гладильщиков, режиссер Борис Хлебников, критик Даниил Дугаев

Эксперты "ПРОТИВ": актер Павел Майков, театральный критик Александр Шпагин, актер Алексей Макаров, историк кино Евгений Марголит, писатель и журналист Алмат Малатов

ОБСУЖДЕНИЕ ДО ПРОСМОТРА (ВИДЕО)

АЛЕКСАНДР ГОРДОН: Добрый вечер. Первый канал приветствует вас в студии программы "Закрытый показ", где сегодня мы будем смотреть и обсуждать фильм Бакура Бакурадзе "Шультес". Меня зовут Александр Гордон.

Фильм "Шультес" получил главный приз жюри 19-го открытого российского кинофестиваля "Кинотавр". Сегодня мы будем смотреть кино и попытаемся понять, почему картина была отмечена столь высоко. Пока позвольте вам представить часть съемочной группы. Сегодня это кроме режиссера сплошь и исключительно актеры – что мне приятно. Актер Вадим Суслов, актер Гела Читава, актер Руслан Сушон, актер Иван Лебедев. Тут я сделаю паузу, поскольку Иван Лебедев в кинематографических кругах знаменит естественно другим. Чем – это мы поговорим потом. Я надеюсь, что вы в качестве эксперта, хотя и сильно приближенного к картине, тоже выступите, ладно? Актер Вадим Цаллати, актриса Сесиль Плеже и режиссер Бакур Бакурадзе.

Чего-то как-то вы напряжены, по-моему. Расслабьтесь – здесь все свои. По правилам игры в нашей программе вы – эксперты. А я подчеркиваю, что то, что вы услышите сегодня, это не частное мнение, это экспертное заключение. Должны будете высказаться буквально кратко в 1-2 предложения, почему вы рекомендуете или не рекомендуете зрителям Первого канала смотреть этот фильм здесь и сейчас.

СЕРГЕЙ СОЛОВЬЕВ, народный артист России, режиссер: Да. Я очень даже рекомендую всем посмотреть эту картину, потому что картина - репортаж или свидетельство из той живой жизни, которую все мы не любим, не хотим о ней ничего знать. Знакомство хоть такое, хоть шапочное, скажем так для начала, знакомство с подлинной жизнью, которой мы все живем, оно не бесполезно. Вот такая рекомендация.

А.ГОРДОН: Спасибо.

ЛЮБОВЬ АРКУС, главный редактор журнала "Сеанс": Смотреть, и смотреть очень внимательно. У меня уточнение к слову "смотреть", потому что у героя этого фильма ловкие руки, он по сюжету "карманник". Но главное – это руки автора, очень умные руки автора, которому удалось раскрыть драму одного из самых закрытых героев не только в отечественном, но для меня и в мировом кинематографе.

А.ГОРДОН: Спасибо.

АЛЕКСАНДР ШПАГИН, киновед: Я не рекомендую смотреть эту картину. Не рекомендую смотреть этот монотонный фильм, лишенный концепции, а может быть, и смысла о малоинтересном человеке, лишенном памяти, а может быть и души.

ЮРИЙ ГЛАДИЛЬЩИКОВ, кинокритик: А мне как раз нравится и монотонность картины, мне как раз нравится то, что она окажется такой обманчиво-простой. Это та простота, которая дорогого стоит. И чтобы так снимать, чтобы так петь – знаете, 35 лет учиться надо. Так что, пожалуйста, смотрите.

А.ГОРДОН: Спасибо.

АЛЕКСЕЙ МАКАРОВ, актер: Согласен с мнением очень мной любимого режиссера Сергея Соловьева по поводу того, что кинематограф, безусловно, должен интересно, правдиво и максимально приближенно отображать жизнь. Я не приемлю те просто методы художественные, при помощи которых в данной картине это сделано. Те люди, которые болеют, дышат – этим надо болеть и дышать. Арт-хаусное кино – тем безусловно это будет очень интересно и познавательно. Людям, которые любят Гайдая и выросли на фильмах Никиты Михалкова и Сергея Соловьева, не рекомендую категорически.

ДАНИИЛ ДУГАЕВ, критик журнала "Афиша": Мне кажется, что этот фильм снят с очень большим вкусом. В России очень давно никто не снимал ничего подобного. Очень красивая картинка. Я когда смотрел, просто иногда останавливал кадр, просто разглядывал, как это все выстроено. Конечно, совершенно мастерски сделано. Поэтому, конечно, смотреть. Это редкое явление.

АЛМАТ МАЛАТОВ, писатель, журналист: Я его рекомендую смотреть в первую очередь студентам, проходящим цикл психиатрии. То, что показано в фильме, совершенно четко является видеорядом к учебному пособию по психоорганическому синдрому амнистической формы.

А.ГОРДОН: Еще раз скажите, пожалуйста.

А.МАЛАТОВ: Психоорганический синдром, амнистическая форма.

А.ГОРДОН: Запомнили?

А.МАЛАТОВ: Признаков художественного произведения в этом фильме, к сожалению, не увидел.

А.ГОРДОН: Бакур? У нас тут принято, что режиссер занимается совершенно несвойственным ему делом. Он разговаривает с аудиторией не после фильма, а перед ним. У вас есть сейчас возможность туда, вот в это пространство чего-то сказать.

БАКУР БАКУРАДЗЕ, режиссер фильма "Шультес": Кому понравится – понравится, кому не понравится – не нравится. Кто сделает какие-то выводы и у кого появятся определенные мысли в голове, то, значит, ему на пользу этот просмотр. Для кого-то этот фильм ничего не будет значить – значит, это будет потерянное время. Ну, пускай начнут смотреть, дальше определятся сами.

А.ГОРДОН: Спасибо. Все это от лукавого, потому что, конечно, смотреть-то вы будете. Потому что если вы не посмотрите, вы не сможете полноценно принять участие в обсуждении, которое состоится здесь сразу после окончания фильма Бакура Бакурадзе "Шультес".

ПОКАЗ ФИЛЬМА

ОБСУЖДЕНИЕ ПОСЛЕ ФИЛЬМА. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ (ВИДЕО)

А.ГОРДОН: Фильм Бакура Бакурадзе "Шультес" в программе "Закрытый показ". В программе, которая, напоминаю, рассчитана на широкую и глубокую часть зрителей. Вопрос ко всем. Вот я никогда не встречал – ну не повезло, может быть – людей с амнезией. Между тем уже традиция современного кинематографа рассматривать в качестве некого объекта идентичности нашей общей именно вот таких людей. Это с чем связано по-вашему?

Л.АРКУС: С разрывом времен.

Ю.ГЛАДИЛЬЩИКОВ: Ну да. С общей потерей культурной памяти, исторической памяти. Наверное, так.

А.ГОРДОН: Ну, у нас - понятно. А у них?

Ю.ГЛАДИЛЬЩИКОВ: Ой. Так у них - тоже самое. Это общий процесс, конечно. Ведь на самом деле был фильм "Помни" Кристофера Нолана в начале 2000-х годов. Там точно также герой делал маленькие записочки, потому что он тоже на следующее утро ничего не помнил.

А.ГОРДОН: Я думаю, ну, нашли некий универсальный образ, некую универсальную маску, ну, такое "Пьеро современности", человек без памяти, да? Разрыв времен. Я все это воспринимаю на уровне символа. Но здесь же больше, здесь же обобщение, здесь художественный образ. Вот для чего нужен этот костыль, эта подпорка сценарная?

А.МАКАРОВ: Убогие интереснее. Форест Гамп интереснее, чем здоровый, крепкий человек. Вот это вызывание сострадания человеческого больше сердце открывается, когда видят именно человека убогого.

А.МАЛАТОВ: Я, честно говоря, не вижу сострадания. Я считаю, что рефлексия, то есть оценка пройденного является обязательным признаком и частью художественного произведения. Отсутствие рефлексии, потому что мы потеряли память, освобождает от необходимости серьезно прорабатывать сценарные, литературные линии.

А.ШПАГИН: А самое главное. Вы знаете, традиция потери памяти существовала в кинематографе европейском, я думаю, и в 50-е, и в 60-е годы. Это вообще характерная традиция для коммерческого кинематографа. Приходят на экран – у нас много коммерческих фильмов сейчас о потери памяти – от "Каменной башки" до какой-нибудь "Траектории бабочки" сдвинутого. И так далее. Сериалов очень много о потери памяти. Это просто действительно занятная такая мифологема, которую можно хорошо использовать в жанровом кино.

Другое дело здесь. Фильм о человеке, лишенном памяти, это значит, что он растворен внутри этого мира, и этот мир, по идее, должен быть лишенным памяти. Какое у нас сегодня отсутствие памяти? Это попса, в первую очередь. Попса, в которой мы крутимся. Попса, которая не несет в себе архитипических начал. Попса, которая дает быстрый рай на тарелочке с голубой каемочкой, но никак не связана с общим ощущением культуры. И потребителей этой попсы немеряно. Это есть то, на что мы ориентируемся – рейтинг и так далее, и так далее – это вот этот мир. Но ничего этого в фильме нет. Мы видим обычный совершенно чернушный образ Москвы, из которого может выделиться только одна концепция – вот что они с нами делают.

Л.АРКУС: У меня вопрос к Александру Шпагину. Вы не могли бы обосновать свои слова по поводу чернушного образа Москвы?

А.ШПАГИН: Это очень характерный вообще чернушный образ реальности, который начался в начале 90-х годов в кинематографе.

Л.АРКУС: А в чем чернушность?

А.ШПАГИН: Грязь, какие-то воры, какие-то карманники, какая-то неприятная жизнь. И ничего иного нет здесь. При том, что сегодняшняя Москва – она несколько иная. Здесь, как будто этот фильм в 91-м году поставлен. Единственное, что рекламные баннеры другие немножко висят, а так – все то же самое.

С.СОЛОВЬЕВ: Меня очень удивляет такой поворот разговора, об отсутствии памяти. Отсутствие памяти – это одна из множества составляющих, образующих этого героя. Одна – и не самая главная. А если говорить о главном, то это фильм, на мой взгляд, высочайшей кинематографической культуры. А значит, и высочайшей кинематографической памяти. Вот есть такой гениальный фильм Годара "Жить своей жизнью". Годар снял картину сверх простыми способами, то есть просто стоит камера и иногда даже в затылок. Говорят два человека 20 минут. Почему в конце у тебя начинается дрожь в коленях и в руках, хотя тебя никак не раздражает? Тебе просто показывали. Поэтому первое, что у меня вызывает огромное уважение к создателям, это их колоссальная культурная память. Потому что бескультурье, непородистость, дворняжестость нашего кинематографа – она угнетает, понимаете? Меня как-то где-то спросили: "Чего вас больше все гнетет современной жизнью?" - Безвкусица. А это фильм превосходного кинематографического вкуса, изысканнейшего кинематографического вкуса. Причем этот вкус либо к нам вернется, либо мы так и продолжим свое манкуртное существование в мире фальшивых ценностей.

А.ГОРДОН: Вот правильно ли я понял, Сергей Александрович, что для вас этот фильм находится все-таки в ряду, в парадигме, в культурной традиции советского кино?

С.СОЛОВЬЕВ: В культурной традиции лучшего мирового кино.

А.ГОРДОН: Мирового. Хорошо.

С.СОЛОВЬЕВ: Лучшего мирового кино.

А.ШПАГИН: Я готов был бы согласиться с Сергеем Александровичем, что действительно в фильме есть эта культурная память, но, к сожалению, в "Шультесе" здесь в первую очередь – это вырождение этой культурной памяти, это эрзац этой культурной памяти. Потому что, конечно, фильм во многом наследует традиции экзистенциального кино – и Годара, и Хуциева, и вообще великой традиции 60-х годов, экзистенциальной. Но там вот жить своей жизнью – мы вспомнили – мы наблюдали вот это невероятное прохождение пути человека, мы прекрасно понимали, что с ним происходит изначально, куда он движется – в рай или в ад, к Богу или к дьяволу. А здесь мы даже не знаем вначале: он косит под сумасшедшего или он реально сумасшедший? У него есть память или нет? Мы ничего не понимаем. Что происходит? Души у этого человека, как таковой, нет, он невнятен совершенно. В отличие даже, скажем, от героя "Каменной башки", который на своем попсовом уровне достаточно внятен, и это помогает нам включиться в эту картину. И вот я тут же вспоминаю слова Сергея Шолохова, который говорил тогда очень точную фразу: "Если вы хотите стать самым знаменитым режиссером, понравиться господам критикам – снимайте свой фильм максимально скучным. Главное, чтобы каждый кадр длился более пяти минут. И чтобы камера стояла на одной точке. Если вы будете так снимать, любые концепции придут в головы умным кинематографистам и критикам, и все будут счастливы и довольны". И вот снимают, снимают. Если бы было состояние, магия кинематографическая, смысл, концепция.

А то ведь есть Шарунас Бартез, допустим, которого все очень любят, за каждый фильм он получает по десять призов в мире. У него, если и плывет пароход, он плывет обязательно минут семь. Просто плывет, и ничего не происходит. И так каждый кадр. Вот так снимает Шарунас Бартез – у него уже огромный дом во Франции, он великий режиссер Европы. Идут люди по берегу, идут полтора часа – и все.

Примерно здесь то же самое. Конечно, здесь есть эта культура, но, конечно, и у Бартеза эта культура есть, но это тихо вырождение, это экзистенциальная линия: "Ау, шестидесятые, откликнитесь! Господи, где же вы?"

Л.АРКУС: Так вот "Ау, шестидесятые" у Геннадия Шпаликова, который воплощение шестидесятых абсолютное, у него очень долго плывет баржа. В фильме "Долгая счастливая жизнь". Очень долго.

А.ШПАГИН: Но мы плачем просто. Это финал.

Л.АРКУС: А я плачу на "Шультесе", понимаешь? И ты ничего не можешь со мной поделать.

БОРИС ХЛЕБНИКОВ, режиссер: Мне кажется, в принципе, это достаточно серьезная тенденция, что кино стало не искусством. Это довольно свинская такая история, что мы не хотим трудиться, когда смотрим кино. Мы привыкли трудиться, когда мы читаем книжки. Мы привыкли трудиться, когда мы слушаем музыку классическую. Мы привыкли трудиться, когда мы смотрим на картины. Почему-то с кино мы вообще отвыкли трудиться.

ПАВЕЛ МАЙКОВ, актер: Есть такая старая очень поговорка: "Не знаешь как снимать – снимай странно". Ну, просто снимай странно, чтобы ничего не было понятно. Я чего-то молчал, все слушал, думал. Я пришел понять, ну как? Действительно получил премию фильм, действительно что-то ему там вручили, значит, что-то должно быть! Не идиоты ж сидят, правильно? Я посмотрел. Плакали вы, да? Я не плакал, я вообще не имел никаких эмоций. Как артист, я вам скажу, что главное в искусстве, в творчестве любом – в художественном, в музыкальном, в любом – это эмоция, которую мы вкладываем и которую мы оттуда получаем. Если этой эмоции нет, это получается вот эта вот псевдотарковщина. Я не увидел красивой картины. У меня было ощущение, что у меня диск завис и дальше картинка не идет.

Ю.ГЛАДИЛЬЩИКОВ: Чем-то все же тем хорошая картина, а на самом деле она очень многоплановая, многослойная – это тот редкий тип фильмов, вокруг которых в принципе и невозможно согласие между тем, кому фильм нравится, и между тем, кому не нравится. Вот, на самом деле классический был фильм "Танцующая в темноте" Ларса фон Триера: когда прошла премьера в Канне, люди просто чуть ли не били друг другу морды. Вот с "Шультесом" то же самое. Я так думаю, что мы, сидящие здесь, и наши оппоненты практически не придут сегодня ни к какому согласию.

А.ГОРДОН: Юрий, при всем уважении к вашей позиции, при всем согласии с тем, что такие фильмы случаются, должен вам сказать, что мы вступили в такую эпоху развития общественных отношений, нравов и вкусов, что я, имея опыт ведения этой передачи, могу вам заявить, что самые ничтожные фильмы, которые, казалось бы, не могут найти защитников ни в какой из сред – ни в профессионально, ни в культурной, ни в эмоциональной – находят яростных доказательных. И это получается: чем хуже фильм, тем лучше передача, понимаете? Поэтому, я думаю, что это не совсем аргумент. То, что фильм мировоззренческий и делит людей так или иначе по этому принципу еще, я готов согласиться. Но я не могу понять: если мы говорим об этом. Вот тут сидит горячо любимая мной Аркус, вот там сидит обожаемый мною Марголит, которые, в общем-то, в мировоззрении единомышленники – у них вкусы разные. Так вот на чем вы здесь-то разошлись, Евгений Яковлевич?

ЕВГЕНИЙ МАРГОЛИТ, историк кино: На самом деле сюжет этой картины уже заставляет к ней отнестись серьезно. Это отпадение памяти как отпадение от прошлого, отпадение от истории и замена ее фантомной памятью, фантомной историей. Если бы я писал рецензию на картину – я никогда не напишу – я бы назвал ее "Повесть о ненастоящем человеке". И не написал бы уже потому, что вместо рецензии процитировал бы известный сюжет Даниила Хармса. Воспроизвожу по памяти. "Жил да был рыжий человек – простите, так совпало – и у него не было живота. А рук у него тоже не было. И ног не было, и туловища не было. И головы у него тоже не было. Так что говорить о нем совершенно нечего". Речь идет о том, что героя не существует – это механическое существо, терминатор навыворот. Если угодно, мне нравится фильм Бакура Бакурадзе, но тенденция, которую усматриваю в целом ряде фильмов поколения, как выразилась одна замечательная слушательница режиссерских курсов – не знаю, будет ли хороший режиссер, но литератор и критик блистательный – "Выросла режиссерская порода свободноплавающих". Вот эта тенденция кажется мне опасной. Они тоже говорят о том, что вот эта жизнь, этот мир единственный. Существует только он и никакого другого. Я читаю прессу. Антигламур, реалистическая драма – есть такое, да? А скажите пожалуйста, Бакур, Боря особенно, вы согласны с тем, что делаете принципиально антигламурное кино?

Б.ХЛЕБНИКОВ: Я не знаю. Я об этом не задумывался, если честно.

Б.БАКУРАДЗЕ: Меня один раз спросили: "А могли бы вы снять гламурное кино?" Я ответил на это, что про гламур мог бы снять, да.

А.МАЛАТОВ: Но снимали же гламурное кино?

Б.БАКУРАДЗЕ: А что значит антигламурное кино? Я не понимаю. Точно также, как и гламурное кино – что это значит?

Е.МАРГОЛИТ: Скажем тогда так: формат. Формат и антиформат. Вся беда в том, что в результате, хотите вы того или нет, ваше талантливое кино оказывается все тем же форматом. Только есть формат гламурный, формат масскультовый, формат массового репертуара, а есть формат фестивального репертуара – но это все равно формат. А все, что находится за пределами формата, это есть живая жизнь. А ее нынче не пускают.

С.СОЛОВЬЕВ: Я думаю, что есть всего два формата. Формат культуры и формат бескультурья. Эта картина сделана в абсолютном формате культуры. Там, допустим, когда появился мальчик – я сразу вспомнил: "Боже, какая прекрасная вообще чаплиновская традиция", понимаете? Это же чаплиновская традиция. То есть, оказывается, культура – это не баловство, а это та часть живой жизни, которая, несмотря ни на что, нами наследуется или не наследуется. Вот Саша сказал: "Я ничего не понимаю в современной жизни". Я то же самое говорю: "Я ничего не понимаю в современной жизни". Потому что она невероятного бескультурного формата. Придурочно бескультурного формата! И вот я сегодня посмотрел эту картину, ну, мне стало что-то ясно. Я не мог даже сформулировать что. Я просто вдруг понял, что ну, конечно же! Не может быть! Что этой придурственной жизнью этого придурственного формата мы все живем и никакой другой жизни нету. Она есть! И это его беспамятство – это колоссальное культурное проявление живого человека по отношению к этому безумию, которое мы держим за норму. Как вы сказали? Вот, извините, пожалуйста, можно вас попросить? Вы как-то сформулировали психическое заболевание?

А.МАЛАТОВ: Психоорганический синдром амнистическая форма.

С.СОЛОВЬЕВ: Вот нашу жизнь сейчас, нормальную, реальную, можно именно так сформулировать. Она и есть, эта картина живая!

П.МАЙКОВ: А советская жизнь культурного формата была?

А.МАЛАТОВ: Простите, господа, вы вообще на метро-то ездите? Вы из дома выходите кроме как до машины? Я эту жизнь вижу каждый день. О чем вы говорите?

С.СОЛОВЬЕВ: Я не знаю, чего вы видите. Понимаете? И если у вас реакция на то, что вы видите, желание увидеть что-то радостное, да?

А.МАЛАТОВ: Ну, это нормальное человеческое желание увидеть что-то радостное.

С.СОЛОВЬЕВ: Это не нормальное желание, потому что это и так называемой фальшивой радости вот столько вот! Понимаете? Если раньше нам говорили: "Ребята, ну нужно скромнее быть, как-то. Вы же понимаете, что это пир во время чумы?" То сейчас-то другое состояние, которого нельзя не видеть. Сейчас чума во время пира! Чума во время пира!

А.МАЛАТОВ: Какого пира? Мне 33 года, я вырос в 90-е годы, я все это сожрал вот так вот!

С.СОЛОВЬЕВ: В 33 года Иисус Христос был, понимаете? Мне несколько больше, понимаете?

А.МАЛАТОВ: Понимаете, я всего этого обожрался, всех этих художественных находок – с щипачами, с карманниками, с ларьками с шавермой.

С.СОЛОВЬЕВ: Вот чего вы сейчас говорите? "С щипачами". Как будто вот ребята пришли из цыганского ансамбля удивлять их какими-то этими самыми – щипачами, карманниками. Мы – общество щипачей!

А.МАЛАТОВ: Неправда!

С.СОЛОВЬЕВ: А я говорю, что правда!

А.МАЛАТОВ: А я говорю, что нет! Потому что я не щипач, с этого общества.

С.СОЛОВЬЕВ: Общество карманников, понимаете? Общество карманников!

А.МАЛАТОВ: Я не карманник. Я не из этого общества.

А.ШПАГИН: Сергей Александрович, назад в 70-е что ли вы призываете? Я не понимаю.

С.СОЛОВЬЕВ: Да не назад в 70-е, не назад в 60-е. В сегодняшний день с участием головы и сердца. Понимаете? А не с участием форматных соображений. Хочу заплатить деньги и хочу, чтобы за мои деньги меня развлекли так, как я хочу. Это гадость!

А.МАКАРОВ: Сергей Александрович, вразумите меня, низколобого. Почему если человек покупает билет в кино и получает от этого удовольствие – это вы сейчас сказали, что это гадость. Объясните мне, почему так?

С.СОЛОВЬЕВ: Да нет! Я говорю: очень хорошо. Пусть покупают билет – в казино, в кино, куда хотят. Но оставьте, еще есть какое-то количество людей.

Л.АРКУС: Их уже немного.

С.СОЛОВЬЕВ: Их уже немного!

П.МАЙКОВ: Вот есть фильм "Простые вещи" - вот такое кино! Арт-хаус.

С.СОЛОВЬЕВ: Подождите секундочку. Ну это вам нравится, а мне не нравится.

Л.АРКУС: И мне не нравится.

А.ГОРДОН: А мне очень не нравится.

С.СОЛОВЬЕВ: Ну не нравится!

А.МАКАРОВ: Это, по-моему, мы сейчас спорим о вкусах.

С.СОЛОВЬЕВ: Не о вкусах мы спорим, а мы спорим о культуре и бескультурье.

А.МАКАРОВ: Хорошо, Сергей Александрович, можно так? Скажите, пожалуйста, вот есть фильм "Остров" Павла Лунгина. Фильм, исповедующий высокие нравственные принципы, фильм о духовном, фильм, который задел в этой стране многих людей.

А.ГОРДОН: "Фильм-спекуляция", "фильм-брехня", – это другая точка зрения.

А.МАКАРОВ: Это Александр Гордон в своем репертуаре, и я готов с его мнением согласиться. Вот скажите: люди заплатили деньги, пришли, получили внятное кино, были затронуты какие-то в сердце струны. Не многие после этого пошли в подворотню и нажрались портвейна – отнюдь. Получили удовольствие. Кино внятное, доступное, снятое простым кинематографическим языком без особого позыва на оригинальность и так далее. Кино "Шультес". Полкартины я пытаюсь понять, что в принципе происходит? Я обратил внимание на работу оператора, я обратил внимание, как вообще снято, как он щиплет, как все это делается. Гениально снято! Ничего не могу сказать. Но ей Богу, ну поверьте, я сейчас ни на кого не наступаю и никого не хочу обидеть. Ну, я полфильма не понимаю, что происходит, а оставшиеся полфильма….

А.МАЛАТОВ: Это ваша проблема, и стыдно об этом говорить.

А.МАКАРОВ: Я пытаюсь прислушаться! Я пытаюсь прислушаться! И уловить, о чем главный герой скупо что-то роняет себе под нос, иногда, не глядя, в кадр. Пытаюсь уловить и не улавливаю. И от этого не происходит момент сострадания, сопереживания. Я не понимаю, что происходит, люди добрые? Вы – профессионал высочайшего уровня, вы сразу поняли о чем речь и как. Я – обыватель низколобый пришел, даже, может, я за высоким шел за эти деньги. Но я не понял ни хр*на.

П.МАЙКОВ: Сергей Александрович, ну вот в ваших картинах мы понимаем, что происходит. Хотя они тоже не для широкого круга.

С.СОЛОВЬЕВ: В этом нет ничего хорошего! Вы сейчас взяли и все мое детство перечеркнули, Сергей Александрович! "Асса", "Черная Роза", – вы сейчас сказали: "А, я говно снял в то время". Да я вырос на этом кино, ну зачем же вы так говорите-то, ну?

С.СОЛОВЬЕВ: Ну и я вырос. Но теперь нужно расти дальше куда-то. Ребята, друзья!

А.МАКАРОВ: Куда? В "Шультеса"? "Шультес" - это рост, вы считаете?

С.СОЛОВЬЕВ: Да, это огромный рост. Вот я вам могу сказать. Вот вы говорите: "А я ничего не понимаю, мне ничего не нравится". Если искусство – это эмоция, а тут нет эмоций! Да я никогда в жизни не видел столь целомудренного, потрясающе сильного изображения смерти матери, чем в этом фильме. Не видел я. Потому что все остальное мне кажется после этой сцены, когда он зашел и сначала его показывают лицо – он зашел и увидел, как она лежит, и потом он сидит и гроб выбирает. А потом сидит в крематории. Да это нужно быть бесчувственной просто какой-то... я не знаю... субстанцией, мягко скажем. Чтобы за этим не видеть настоящей анимичной трагедии.

Е.МАРГОЛИТ: Трагедии анимичной?

С.СОЛОВЬЕВ: Так в этом-то и дело, понимаете? Мы привыкли к тому... Всеволод Эмильевич Мейерхольд когда-то говорил: "Трагедия должна рассказываться сухим голосом". Это трагедия! И общества, и человека, рассказанная сухим благороднейшим голосом. Это феноменальная картина в этом фильме. Именно по красоте эмоциональной жизни.

А.МАЛАТОВ: Это иллюстрация учебника по психиатрии.

С.СОЛОВЬЕВ: По красоте и силе изображения эмоциональной жизни!

А.МАКАРОВ: Сергей Александрович, скажите, пожалуйста, у меня к вам один только вопрос. Скажите. Вот, я понимаю, что нет такого – черного, белого – нет...

С.СОЛОВЬЕВ: Вы в курсе дела, что не я снимал картину, да?

А.МАКАРОВ: Скажите. Главный герой – он для вас, он какой? Вот этот человек – вы бы его к себе на День рождения пригласили? Вы его чувствуете, человека этого?

С.СОЛОВЬЕВ: Я потрясающе чувствую этого человека. Больше того, я сейчас пришел – вот сидел исполнитель главной роли – и мне даже было как-то не по себе, я даже с ним рядом не сел, когда мы кофе пили. А я в другой угол сел, потому что это на меня произвело такое впечатление. Я даже ребятам не сказал, что я их поздравляю с картиной. Сейчас вот, публично говорю. Я вас от души поздравляю с изумительной, первоклассной, мирового класса картиной. И пусть спорят, что хотят. Пусть говорят, чего хотят. Вы главное – не слушайте никого. Я вот за эту подлинность, ровность и естественность вашего пути, я вам очень благодарен.

А.ГОРДОН: Я обращаюсь к режиссеру. Я не понял, на самом деле, одной вещи. Вы выбираете некую эстетику повествования, которая диктует вам технологию повествования, да? Вы в этой эстетике и технологии обретаете некую органику, в которой ваш фильм существует. Но для меня эта органика входит в непреодолимое противоречие с драматургией. Поясню, что я имею в виду. Ну, первое – про отсутствие памяти я говорил: как прием - я готов это расценить, как способ существования героя – уже в этой органике не готов принять. Потому что вас тянет на художественный вымысел в рамках, которые вы сами себе поставили. Вы ограничили движение камеры, движение людей, движение жизни вот этими рамками, а сами наглым, талантливым образом из этих рамок вырываетесь. В десятимиллионной Москве. Давайте подсчитаем вероятность, да? В двадцати уже, да. Вероятность того, что он в морге обнаружил ту самую девушку, которую он пять минут назад обокрал, в вашей органике повествования я в это не верю ни на секунду! Понимаете? Вы выпрыгиваете из этой органики, потому что вам нужна драматургия. Вы не можете следить за ним бесконечно. Вам нужно придумать развитие внутри – и вы придумываете. И тут я перестаю вам верить окончательно. Я сдаюсь. Меня кино отпускает, и я уплываю от него, уплываю, уплываю, уплываю.

Б.БАКУРАДЗЕ: Вы знаете, я на самом деле не готов комментировать этот вопрос с точки зрения... Вообще компоновки кадра, содержания, монтажа и так далее. Это разговор, который может быть в диалоге в довольно-таки развернутом, длительном варианте.

А.ГОРДОН: Не, я о другом. Вы снимаете документальный...

Б.БАКУРАДЗЕ: Вы говорите о том, что я делаю искусственное кино, искусственное кино, да?

А.ГОРДОН: Вот смотрите. Вы снимаете документальное кино. Честное, документальное.

Б.БАКУРАДЗЕ: Оно не документальное.

А.ГОРДОН: Послушайте. Нет, я про другое. Предположим, что вы снимаете честное документальное кино с очень внятным героем, к которому возникает симпатия, начинается – и вдруг в кадр влетает Карлсон. Пролетает сзади – ну реальный Карлсон, да? – и улетает. Если это, ну он раз влетает, потом два, потом входит какая-нибудь коза с мишкой, да? Я перестаю понимать, где я нахожусь. Драматургия разрушает органику, которую выбрали для повествования.

Б.БАКУРАДЗЕ: Я не понимаю, о чем вы говорите.

А.ГОРДОН: Вот объяснят сейчас критики. Мы сейчас вернемся. Никуда не уходите.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ (ВИДЕО)

А.ГОРДОН: Закрытый показ на Первом канале. Фильм Бакура Бакурадзе "Шультес". Аркус, ты хотела что-то сказать?

Л.АРКУС: Да. Я хотела сказать, что аргументация пока что противоположной стороны меня совершенно не убеждает. Вы знаете, когда я уезжаю в какую-нибудь командировку или в путешествие, я всегда беру какую-нибудь одну книжку для того, чтобы читать и думать, а одну, например, Агату Кристи. И это нормально. Я думаю, что если я очень устала, я буду читать Агату Кристи. А если я не очень устану, то я буду читать то, что мне нужно сейчас читать. Правильно? Вот я думаю, что кино на самом деле – то же самое. Вот два зала. В одном зале идет "Каменная башка", в другом зале идет "Шультес". Это идеальная ситуация, правильно?

А.МАКАРОВ: И зрители могут ходить из одного в другой.

Л.АРКУС: Не противоречит, между прочим, совершенно. Поэтому аргументация по поводу Гайдая и так далее – это нет, извините. Я тоже очень люблю Гайдая.

А.ГОРДОН: Аркус, ты хотела со мной поговорить.

Л.АРКУС: Да, Гордон – я с ним редко бываю согласна – я согласна с тем, что это болевая точка не только фильма "Шультес", но и вообще как бы вот того современного кино, которое я люблю и ценю, и хочу, чтобы оно было. Я сейчас объясню, что я имею в виду. Понимаете, когда вот, допустим, 19-й век, огромное количество женщин уже, разлюбило своих мужей или по каким-то причинам не имело в своей семье того, что должна иметь женщина. Имели какие-то романы, какая-то была любовь. Очень мало кто из них, понимаете, травился мышьяком или тем более, бросался под поезд. Очень мало кто. Это сделали Эмма Бовари и Анна Каренина. И Толстому, и Флоберу можно было предъявить: почему они так обострили ситуацию? Это не жизненно! Понимаете? Это фильм более процесс, чем результат. Но в этом его потрясающее качество, потому что мы сами – не люди результата сейчас, у нас нет никакого результата в нашей душевной жизни. В нашей душевной жизни нет результата! Мы все находимся в постоянном процессе. Мы не можем ничего окончательно обрести. В этом – наши радости, наше горе.

А.ГОРДОН: Вот, ты опять тоже на общие слова перешла.

Л.АРКУС: Подождите! Я доскажу!

А.ГОРДОН: Стоп-стоп. Сейчас доскажешь. Я просто хотел вернуться...

Л.АРКУС: Почему вы хотите от сюжета, чтобы он был состоявшимся и законченным? Да, в нем есть некоторое искусственное обострение, потому что...

А.ГОРДОН: Не поняла тоже ничего. Сейчас. Я хотел к "предъяве" вернуться. Дай еще раз объясню.

Л.АРКУС: Да, хорошо.

А.ГОРДОН: Сама сказала про Толстого, да? Предположим...

Ю.ГЛАДИЛЬЩИКОВ: А вот законченный сюжет вполне. Герои убили.

А.ГОРДОН: Нет. Законченный сюжет – я не об этом. Предположим, мы читаем очерк в местной газете какой-нибудь 19-го века, который описывает события последних дней Анны Карениной. Очерк – вот что мы здесь видим. Очерк. Документально, да? Такого-то числа на такой-то станции жандармом таким-то, губернским управом таким-то было найдено тело. Скорее всего, обстоятельства гибели этой женщины будут нам известны. И тут же кусок про мужика над железом. Вот тут же! И у меня крыша едет. Вот этот сюжетный ход, придуманный здесь, - это из Толстого мужик над железом, а все до этого – это очерк. И я опять попадаю, да? Вот вы кричите про формат. А формат-то у нас в чем сейчас? Эклектика – вот и весь формат.

Ю.ГЛАДИЛЬЩИКОВ: Вы знаете, я считаю, что у вас очень резонная претензия. Но дело в том, что как раз в этом есть некий слабый кусок фильма – вот с этим я согласен, да. Мне кажется, что здесь комментировать даже особо нечего – это резонная претензия.

А.ГОРДОН: Еще один. Хоть, слава Богу, еще один нашелся.

А.МАЛАТОВ: Я вижу основную проблему современного искусства... Из этого мог бы выйти великолепный, обаятельный десятиминутный короткий метр. Могла бы выйти великолепная боковая сюжетная линия. Но какого черта? Я час-тридцать, час-сорок вот так вот сижу и наблюдаю зарисовку из жизни психиатрического диспансера – вот так вот. Я все понимаю: это для вас экзотика, а я мединститут закончил.

Ю.ГЛАДИЛЬЩИКОВ: Слово "экзотика" - это нехорошее слово. Если вы закончили институт, вы должны это знать.

А.МАЛАТОВ: Я много что закончил, и дело не в этом. Для вас это что-то необычное, для меня это совершенно стандартный человек с совершенно стандартным синдроматическим диагнозом. Понимаете? Проблема в том, что мы все живем под девизом "Зверь, именуемый кот". Помните эту притчу? Как зазевали зевак в палатку: "Зверь, именуемый кот. У него острые когти. У него длинный хвост". И они выходили с умным выражением лица, чтобы не поняли, что их одурачили. Вот что мы сейчас видим в этом фильме? Мы видим совершенно четкой воды документальную съемку человека с психиатрическим диагнозом. Вот я не вижу больше ничего.

П.МАЙКОВ: Простой вопрос. Элементарный. Про все то, что вы сейчас все перебирали – Толстого, там, Чехова, всех перебрали – Мейерхольда перебрал Сергей Александрович, хотя могу сказать, Вахтангов сказал: "Чем удивлять будем?" Так вопрос: про что кино?

Б.ХЛЕБНИКОВ: Вот я вам сейчас расскажу.

П.МАЙКОВ: Давайте.

Б.ХЛЕБНИКОВ: Я вот слушал господина Марголита и соглашался с ним до какого-то момента. Потому что по всем признакам, наверное, это европейское фестивальное кино. Но вот что-то вдруг в нем случилось с этим кино, что оно стало не просто кино. Вот я хожу по улицам и понимаю вот эту колоссальную сейчас несоразмерность этого города и людей, и очень часто чувствую себя – на секунду или на час – этим Шультесом. И на самом деле синдром Шультеса – это вот новое дело вообще в Москве. И очень точное. И я, например, себя таким человеком довольно часто в этом враждебном и теперешнем городе ощущаю.

А.МАЛАТОВ: Вы, наверное, недавно приехали в большой город.

Б.ХЛЕБНИКОВ: А это, мне кажется, самое главное, когда кино – не кино, а когда хочется говорить про какие-то очень живые и как бы настоящие вещи, про смысл.

П.МАЙКОВ: На вопрос-то мой вы так и не ответили.

Б.ХЛЕБНИКОВ: А я и не отвечал на ваш вопрос.

П.МАЙКОВ: А вы сказали: "Сейчас отвечу". Сейчас отвечу – и дальше общие слова опять. Красивые общие слова о том, как вот надо все вот так.

А.ШПАГИН: Состояние в этой картине есть – это состояние зависает над одной точкой, в нем нет внутреннего движения, так как нет никакого ни внешнего, ни внутреннего движения про героя этого. Хотя, Борис, я где-то с вами согласен, что такой взгляд может быть, он совершенно мне близок сегодня про современную реальность, про современную Москву. Но он может быть, безусловно. Но для этого опять-таки мы возвращаемся к тому же - жить своей жизнью и прочему. Прохождению пути, которого здесь абсолютно нет. Есть просто изначально заданный диагноз, который никак не развивается вообще. И вы знаете, что я еще хочу сказать? Вот Сергей Александрович Соловьев, его стараниями было когда-то сделано замечательное казахское кино в начале 90-х годов. Оригинальное, тоже где ходили какие-то странные люди по странной реальности, ироничное. А теперь оно точно такое же, только это вырождение: они также ходят, но эти люди мертвые, реальность неинтересная, они повторяют из последних сил. Ничего нового сказать не могут, и вот идет вот эта вот тенденция вырождения. "Шультес" еще не настолько плох, но эта тенденция вырождения – я еще раз повторю, конечно, по отношению к 60-м годам о том, что поддерживать такое кино сегодня, хотя оно такое, на мой взгляд, маленькое и слабенькое, но растить его хоть как-то необходимо. Да я безусловно с этим согласен. То, что это культурная работа, безусловно с этим согласен. Но, Боже мой, хочется чего-то большего, тем больше он иногда есть в нашей жизни.

Ю.ГЛАДИЛЬЩИКОВ: Ребята. Вы говорите какие-то, право, странные для меня вещи. То есть такое ощущение, что вот это вот кино, да, вот этот "Шультес", оно сегодня заполонило все экраны, оно заполонило все фестивали. Но это просто вот, это уже страшно, что просто ужас, уже волосы шевелятся.

Л.АРКУС: Включишь телевизор – там Шультес! Радио – Шультес.

Е.МАРГОЛИТ: Выключила – опять Шультес.

Ю.ГЛАДИЛЬЩИКОВ: Да этих фильмов, с одной стороны, мало – и действительно мало. А с другой стороны, извините, если мы сегодня вернемся к тому, что вы все время называете фестивальной конъюнктурой, то я вам скажу: "Да, вот это то, что сегодня смотрят на фестивалях". А почему? А потому что миру сегодня опять стал интересен мир. Потому что миру сегодня стали интересны детали". Миру стали интересны подробности. Посмотрите. В этом году в Каннах было три наших картины. Канны – на самом деле очень внятный и грамотный фестиваль. Вот слово "внятный" у Алексея позаимствовал, да. Какие это были картины? Это была Гай Германика, это был "Шультес" и это был "Тюльпан". И ясно, почему отобраны все три картины. Потому что все три картины показывают какой-то такой мир, который публика до этого не видела. И сегодня интересна реальность. Мне кажется, что в "Шультесе" есть интересная реальность.

А.ГОРДОН: Юрий, тут вопрос в другом. Интересная реальность. Режиссер должен об этом знать?

Ю.ГЛАДИЛЬЩИКОВ: О том, что интересная реальность? Вы сейчас имеете в виду, что если он об этом знает, то оно уже как бы конъюнктурщик, да? Но дело в том, что, понимаете, в чем дело. А как не быть в какой-то мере конъюнктурщиком и в принципе добывать деньги на кино? Потому что либо ты снимаешь кино коммерческое, на которое тебе дают деньги, понятное дело, чтоб продюсеры…. Либо, разумеется, ты собираешь деньги по крохам, зная то, что сегодня востребовано в мире. Совершенно не быть конъюнктурщиком – ну, конечно, может себе позволить только режиссер с очень большим именем.

А.ГОРДОН: Вот мы и договорились.

Л.АРКУС: А вы знаете, я вообще считаю, что, честно говоря, вникать в интенции режиссера, в его намерения, в его внутренний мир нужно с очень большой осторожностью и зная его. Почему мы должны приписывать Бакурадзе что-то?.. По какому поводу? Вот я, например, знаю, что "нет", зная его немного. Дело не в этом. Дело в том, что, вы понимаете, судя по этому фильму, там этого нет совсем. Совсем. С чего мы это сделали вывод такой? Из-за того, что это похоже на европейское кино? Похоже, и что? В этом что-то плохое есть?

А.ГОРДОН: Давай твоими устами будет говорить журнал "Сеанс".

Комментарий журнала "Сеанс":

Забвение необходимо человеку ничуть не меньше, чем память. Один жаждет обрести утраченное, другой распрощаться с пережитым. Если прошлое тяготит, от него приходится избавляться. Отказ от воспоминаний сулит жизнь с чистого листа, шанс ускользнуть от безжалостной реальности. Об этом мечтают едва ли не все персонажи голливудских муаров.

Героям с крепкими кулаками, крутыми подбородками и выжженным сердцем было, что забывать. Для других – свалившееся на голову беспамятство персональная катастрофа, потеря связей и привязанностей. Обретенное поневоле забвение может диктовать лишь одно желание – восстановить утраченную память, понять себя, воскресив ушедшее.

- Меня Николаем зовут.

- Жри давай.

Амнезия вырывает из контекста, толкая, по сути, на обретение второй памяти, новой жизни, вынуждая к повторному познанию мира.

Беспамятство дарит возможность посмотреть на привычный мир объективным взглядом чужака. Чужим в этом мире оказывается и Шультес, обладатель грузинского акцента, странной фамилии и неприметной внешности. Отрезанный от прошлого, герой беззащитен в окружающей реальности. Он острее чувствует, и поневоле вынужден с головой погрузиться в мутную реку настоящего. Ведь от будущего ему ждать нечего. Разве что, скорейшего возвращения несбыточного прошлого.

А.ГОРДОН: Сознательно перебил тебя твоим же роликом по одной простой причине. Ну откуда нам знать, конъюнктура это или нет? Ну что, мы будем у Бакура спрашивать что ли? А он нам расскажет? Потому что, ну, многие гениальные произведения сделаны на заказ и заточены под конкретную аудиторию.

Л.АРКУС: Хотела бы я посмотреть в лицо заказчику этого фильма. Какой он? Кто этот человек?

А.МАЛАТОВ: Это кино для критиков. Это кино не для зрителя в принципе.

Б.ХЛЕБНИКОВ: Это кино для людей, которые умеют смотреть кино и хотят смотреть кино. Понимаете? Вот и все.

А.МАЛАТОВ: Понимаете, можно в "Черном квадрате" увидеть подсолнухи, если очень стараться. Мне очень нравится аргументация противоположной стороны. Если вы чего-то не поняли, то вы – быдло. Вот тот мой оппонент: вы не поняли – вы быдло.

Б.ХЛЕБНИКОВ: Нас меньше! Нас четыре, а вас пятеро.

А.МАЛАТОВ: Да ни хр*на я не вижу в этом фильме, ни хр*на! Как врач, как писатель!

А.ШПАГИН: Отлично! Вот бы вы рассказали вы все-таки нам о его смысле. Поэтому вопрос Павла "Про что кино?" был довольно справедлив.

П.МАЙКОВ: Нет, я хочу спросить у съемочной группы: А про что кино, ребят? Просто про что? Что вы хотели сказать? Как плохо жить в Москве?

Л.АРКУС: Можно я отвечу на вопрос, в чем суть конфликта с Марголитом? Дело в том, что Марголит никак не может простить современным режиссерам. Он все время задает им вопросы, близоруко щурясь, вглядывается в лицо: и чем талантливее лицо, тем отчаяннее вопрос Марголита "Почему ты не Чухрай? Почему ты не Хуциев? Почему ты не хочешь рассказать мне простую, внятную человеческую историю, чтобы там все было поставлено по своим местам, чтобы все акценты были правильно расставлены, чтобы все чувства были ясными и понятными мне, Марголиту и вообще всем людям на свете. Потому что кино должно быть таким, а не вот таким, как вы снимаете!" Вот вопрос Марголита. У меня к нему только один ответ. Женя! Они бы очень хотели, но они живут в другое время. Это другое время совсем. И если они будут снимать такое кино, то они будут снимать его так, как твой любимый режиссер Астрахан.

А.ШПАГИН: Люба, а у Хуциева "Июльский дождь" не очень понятно. Это такое ощупывание смысла, это некое движение по реальности. Но какое! Может, опять-таки это прохождение пути.

П.МАЙКОВ: Я повторяю свой вопрос: про что кино? Я не слышу ответа! Я слышу огромное количество красивых разговоров о мире, о кинематографе, о том, что вот так, о том, кто-то прочитал же книгу Джона Уолша "Беседы с Богом" и цитирует оттуда. Про что кино? Просто конкретно, в двух словах. Как вот можно сказать, про что?

Ю.ГЛАДИЛЬЩИКОВ: Причем это только одна из самых простых трактовок, из самых простых объяснений. Про то, что персона, которая практически уже на психическом уровне потеряла всякие шансы осуществить себя в качестве человека и проявить свои человеческие чувства, тем и умудряется оставаться человеком по отношению к матери, по отношению к брату, по отношению к этому мальчику.

А.МАКАРОВ: А когда он на квартиру к ней приходит после этого самого? Это что? Это как?

П.МАЙКОВ: То есть кино про то, как можно оставаться человеком?

Ю.ГЛАДИЛЬЩИКОВ: Нет, погодите.

А.ШПАГИН: Ну, ведь это не мелодрама, это какое-то разрушение реальности. Вот в чем беда-то.

Ю.ГЛАДИЛЬЩИКОВ: А что плохого в слове "мелодрама" в конце концов?

А.ШПАГИН: Ну, это-то не мелодрама. Ради Бога, пускай будет мелодрама!

Ю.ГЛАДИЛЬЩИКОВ: Нет. Это и разрушение реальности. Потому что мы все время говорили про то, что это Москва, что это некий образ современной Москвы. А я сейчас вам дал довольно простое объяснение на элементарном человеческом уровне. Вот, пожалуйста.

А.ГОРДОН: Потрясающе! Сидит актер, который говорит: "Ребят, про что кино?" Имея в виду учение о сверхзадаче. Правильно я понимаю? Или дебют о сверх сверхзадаче говорить трудно, ну о сверхзадаче. Ему начинают отвечать сентенциями, причем критическими: население смыслом, да? Вместо того, чтобы ответить, как отвечал, скажем, Эфрос своим актерам, которые задавали вопрос: "А про что мы играем Отелло?" Он говорит: "Обидели очкарика". Вот и все.

П.МАЙКОВ: Да!

Ю.ГЛАДИЛЬЩИКОВ: Человек остается человеком.

А.ГОРДОН: Кино про то, что человек остается человеком. Вы согласны с этим определением?

Б.БАКУРАДЗЕ: Я согласен.

А.ГОРДОН: Согласен. Это кино про то, что человек остается человеком.

П.МАЙКОВ: Все, спасибо.

А.ГОРДОН: Все? Ответили на ваш вопрос?

П.МАЙКОВ: Да, спасибо.

А.ГОРДОН: Прервемся. А потом продолжим обсуждать фильм Бакура Бакурадзе "Шультес". Оставайтесь с нами.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ (ВИДЕО)

А.ГОРДОН: Мы вернулись в программу "Закрытый показ", хотя духа так и не перевели – некогда было – такое здесь идет сражение по поводу фильма Бакура Бакурадзе "Шультес". У меня вопрос к Ивану Лебедеву. Для тех, кто не в кинематографической тусовке, должен объявить, что это один из лучших режиссеров монтажа современного кино, который воспитал огромную плеяду учеников, особенно учениц, за что вам спасибо. Да. И который, почему-то в этом фильме оказался актером. Первый вопрос: почему вы актером в этом фильме? И, во-вторых, ведь это же не вы собирали кино, да? Как оно собрано?

ИВАН ЛЕБЕДЕВ, актер: Нет, это не я собирал кино. В этом фильме я себя не проявил как режиссер монтажа. Почему я оказался актером в этом фильме, наверное, уместнее спросить Бакура, потому что он меня увидел в этой роли. Не знаю, почему. К слову сказать, я не умею водить машину, у меня нет машины, а играю я автослесаря. Я не знаю, где находится мотор, но тем не менее так случилось. Я это кино воспринял очень лично. И мне кажется, что в этом отчасти ключ к дискуссии, которая здесь сейчас происходит. Здесь на самом деле было сказано очень много вещей, с которыми я согласен – как "против", так и "за". И я понимаю, о чем речь, когда его разбирают на кинематографические приемы, когда его воспринимают как цитаты, допустим, какие-то культурные цитаты кинематографа прошлого.

А.ГОРДОН: Ну, чего-то все забыли слово "постмодернизм", а оно тут уместнее, чем...

И.ЛЕБЕДЕВ: В том-то и дело, что это не так.

Л.АРКУС: Это не постмодернизм категорически.

А.ГОРДОН: Мажем?

И.ЛЕБЕДЕВ: Я понимаю, умозрительно понимаю упреки в том, что фильм находится в некоем фестивальном контексте. Мне кажется, что было уже сказано тоже здесь, что это фильм о позиции современного человека, индивидуума в мегаполисе. И я действительно, как и Борис, себя идентифицирую с этим очень и очень сильно. Вообще проблема, в частности аутизма, она в мою жизнь приходит сейчас как-то со всех сторон действительно очень активно. Мне кажется, что это в принципе синдром, который имело бы смысл рассмотреть внимательнее. И этот фильм – один из вкладов в эту тему. Отвечая на вопрос о фестивальном контексте, я хочу сказать, что не фильм является фестивальным заказом, а он, найдя абсолютно адекватный истории язык, оказывается в фестивальном контексте. То есть, здесь просто переставлены местами причина и следствие. Ну, равно как и многие вещи, которые здесь сказаны – что цитаты, конечно же, они там обнаруживаются, но они не являлись главным для режиссера, он просто смотрел много кино.

А.ГОРДОН: Ну вот. Я когда говорил о постмодернизме, я ж не зря говорил. Вы развейте мои сомнения или, наоборот, подтвердите их. Вот то, за что аплодировали профессиональные актеры вам. Это было сделано для фильма? Нет, это использовано в фильме. Это ваше реальное хоум-видео для какого-то неизвестного нам человека, да?

Л.АРКУС: Да.

А.ГОРДОН: Кто говорил, что это не постмодернизм?

Л.АРКУС: Я.

А.ГОРДОН: И даже после этого ты будешь это утверждать?

Л.АРКУС: Можно я объясню почему? Потому что постмодернизм – это коллаж цитат, сознательное использование культурных кодов.

А.ГОРДОН: А здесь не просто культурные коды сознательно используются?

Ю.ГЛАДИЛЬЩИКОВ: Цитата, которая использована, невероятно точно именно тем, что она одна.

Л.АРКУС: Вот, это раз. Это первое.

А.ГОРДОН: Не-не-не, не одна.

Л.АРКУС: И второе. Это использовано не как цитата.

А.ШПАГИН: Да, и Александр, постмодернизм – это некий жанр просто. Вот, допустим, "Асса" или "Черная роза" Соловьева – это, безусловно постмодернизм, особенно "Дом под звездным небом". А здесь жанр совершенно другой – это экзистенциальная драма. Может быть элемент комедии, может быть элемент постмодернизма, но это именно элементы. Постмодернизм – это же некий стиль, здесь стиль совсем другой.

А.ГОРДОН: Я не согласен с тем, что это жанр. Это стиль.

А.ШПАГИН: Ну, он в некоторой степени превратился уже и в жанр в свое время.

А.МАЛАТОВ: Я сформулировал наконец то, что мне не нравится в этом фильме. Потому что очень многое мне нравится.

А.ГОРДОН: Спасибо вам большое.

Б.ХЛЕБНИКОВ: Есть водораздел. Мы поняли и не поняли. Вот я еще раз хочу просто сказать – что это не плюс и не минус. Не те в плюсе стоят, кто понял кино. И не те в минусе стоят, кто его не понял. Это просто, ну правда, это на уровне ощущений: вы это кино либо принимаете – оно становится вам личным абсолютно – или нет. И вот господину Короткометражке я бы тоже хотел сказать, что это...

А.МАЛАТОВ: Их зовут Алмат.

Б.ХЛЕБНИКОВ: А, да. Извините. Да. Ну что для вас – это 10 минут, а мне, например, и этого коротко было. И это не плюс, не минус.

А.МАЛАТОВ: Понимаете, во всем этом противостоянии вы исключаете одну простую позицию: посмотрел, понял, не понравилось. Понял.

Б.ХЛЕБНИКОВ: Я вам только что ответил на ваш вопрос.

А.ШПАГИН: Вы знаете, вот это ваш минус! Общий! Потому что великие произведения всегда, они настолько насыщены смыслом, что каждый из них мгновенно эти смыслы вытаскивает, выпрастывает и улавливает, и ощущает, и воплощает потом в словах. И этим отличается великое произведение от не великого. Вот это, может быть, и неплохое произведение, но не великое.

Б.ХЛЕБНИКОВ: Ну, для вас.

А.ГОРДОН: Я все понял. Боря Хлебников все рассказал нам. Он сказал, что вы любите картошку, а вы любите селедку.

Б.ХЛЕБНИКОВ: Да.

А.ГОРДОН: Ну, тогда спасибо, до свидания.

П.МАЙКОВ: Во-первых, я не совсем люблю селедку. А я люблю вместе и картошку, и селедку. Да.

А.ГОРДОН: Ага! А где вы такое кино видели в последний раз? Ну-ка расскажите мне, какой последний фильм вы видели, где и картошка, и селедка?

П.МАЙКОВ: Который, где в нем и картошка, и селедка? "Русалка"... А мне понравилось!

А.ГОРДОН: Вот у вас сидит коллега! Вот он, вот он, на коленях стоит перед "Русалкой".

П.МАЙКОВ: Кино! Хорошее, понятно про что, зачем. Оно меня трогает или нет. Неважно! На него можно плеваться, харкаться, но, к сожалению, на данный кинематограф я даже не могу плюнуть – уже плевать не на что.

Е.МАРГОЛИТ: Речь идет вот о чем. Кто, зачем в кино ходит? Любочка говорит, что я спрашиваю, почему Боря - не Хуциев, а Бакур – не Чухрай? Почему они не расставляют все по полкам, как мне нужно? Все гораздо проще. Наверное, есть люди, которые ходят полюбоваться мастерством применения приемов, что заслуживает – я понимаю – и уважения, и восхищения. Но простите, ваш покорный слуга ходил и ходит в кино за чудом преображения. Поскольку жизнь столь текуча, что она может нам подсунуть, вот выйдя из своих этих повседневных берегов, может подсунуть чудо. Это другое кино, в котором чуда нет и быть не может.

Л.АРКУС: Почему? Можно я скажу тебе? Чудо преображения в этом фильме есть – это к вопросу о том, о чем. Подождите. Для меня есть. Я не претендую, чтобы оно было для всех. Чудо преображения в этом фильме есть – вот именно это и есть. Для меня есть. Значит, когда наш герой, которого зовут Шультес, встречается сначала с этой удивительной совершенно женщиной с этим удивительным лицом и удивительным голосом, затем происходит вся история с мальчиком. Невыносимо было помнить – мы не понимаем, что такое амнезия – это он не хочет помнить. Эти две встречи пробудили в нем человеческое, которое для него нестерпимо. И дальше он совершенно сознательно идет на гибель. Это и есть чудо преображения. Женя!

А.МАЛАТОВ: Люба, это надуманно от и до.

Л.АРКУС: Это не надуманно. Почему? Я так почувствовала!

А.МАЛАТОВ: Так это ты так почувствовала. Понимаешь?

Б.ХЛЕБНИКОВ: Что это, неправильно что ли?

А.МАЛАТОВ: Нет! Это у каждого индивидуально свое. Каждому – свое!

А.МАКАРОВ: Каждому свои облака. Кому-то напоминают слова, а кому-то...

А.МАЛАТОВ: "Доктор, вы извращенец. У вас такие картинки" Понимаете?

Л.АРКУС: Мотив болезни, о которой вы говорите, это не моя мысль, совершенно никак – это мысль великого философа Серена Киркегора о том, что нельзя быть здоровым в больном мире. И эта мысль периодически начинает будоражить умы. Периодически тема болезни, которая непонятно, что? – мы больны или они больны? – это непонятно как! Это мысль такая: "Нельзя быть здоровым в больном мире".

А.МАЛАТОВ: Да для кого он болен-то? Я понять не могу!

П.МАЙКОВ: Во-первых, почему мы решили, что мир больной? Почему все кричат, что мир больной? А если он больной, мы сами таким его и сделали.

А.МАЛАТОВ: Это лживые совершенно массы.

П.МАЙКОВ: И разделяет: мы – здоровые, а он больной.

А.МАКАРОВ: Секунду. Почему нельзя быть здоровым в больном мире? Люди умудряются выживать на зоне в чудовищных условиях. Остаются там людьми при этом.

Л.АРКУС: Минуточку. Для вас что? Нова мысль о том, что, что такое юродивые? Что такое юродивые на ваш взгляд? Почему в русской православной традиции юродивый считался…

А.ГОРДОН: Э-э-э! Нет!

Л.АРКУС: Секундочку! Это я привожу пример просто!

А.ГОРДОН: Э-э-э! Нет!

Л.АРКУС: Это мотив другого – не больного человека, а "другого человека". Понимаете? "Другого". С другим сознанием. Я не настаиваю на юродивых.

А.ГОРДОН: Юродство. Юродство – это во имя чего-то, конкретно во имя конкретного высшего существа. Это да. Это подвиг Христа ради. А здесь что? Я обращаюсь к зрителям. Все. Представьтесь, кто вы и что вам понравилось, что нет?

КАМИЛЬ: Здравствуйте. Меня зовут Камиль. Павел Майков говорил о том, что эмоций не было совершенно. Я хочу сказать, наоборот, у меня было эмоций много. Во-первых, мне понравилось смотреть на вещи так, как они выглядят на самом деле. А во-вторых, мне понравилось посмотреть на непрофессиональных актеров. И в-третьих, мне как человеку, который не представляет свою жизнь без музыки, возможно, на всю жизнь запомнился момент, где девушка напевает перед камерой. И еще, наверное, такой маленький момент...

А.ГОРДОН: Скучно не было?

КАМИЛЬ: Не было. Еще такой маленький момент. Думаю, многие зрители после просмотра будут повнимательнее и просто сберегут свои кошельки.

ОЛЬГА: Здравствуйте. Меня зовут Ольга. Я хочу сказать спасибо. Большое спасибо за то, что для меня этот фильм был некоторым жизненным опытом. И у меня было такое впечатление весь фильм, что меня просто кто-то водил за руку по всем сюжетным линиям в двухчасовом фильме. И я просто испытала на своей шкуре все то, что я бы не хотела испытывать в действительности в своей собственной жизни. И за это спасибо. И еще хочу сказать одну вещь. Этот фильм смотрится один раз, и больше смотреть его не хочется, из-за некого психофизического состояния, которое потом наступает.

А.МАЛАТОВ: Одноразовость.

ОЛЬГА: Нет, не одноразовость.

А.МАЛАТОВ: А как?

П.МАЙКОВ: А что?

А.ГОРДОН: Это то, о чем Боря говорил. Что отвыкли совершенно, особенно с приобретением такой традиции как поп-корн, зритель отвык трудиться навстречу режиссеру и съемочной группе в зрительном зале – этого больше не требуется. Раньше нужно было совершить хотя бы четверть пути: три четверти сделала группа, а ты четверть преодолей навстречу, чтобы это случилось. Здесь как раз тот редкий случай, когда зритель эти шаги сделал. Они показались настолько тяжелыми, что она не хочет повторения этого опыта.

ОЛЬГА: Да. Это действительно так.

А.ГОРДОН: Я понимаю. Это тяжело, да.

ОЛЬГА: Просто так я бы, наверное, не пошла на этот фильм. Меня пригласили, мне посоветовали – я посмотрела. Не то, чтобы это было через силу, но это было вне того, как я бы посмотрела "Хелл Бой" или "Каменную Башку", например.

А.ГОРДОН: Спасибо.

ЮЛИЯ МИШКИНЕНЕ, продюсер фильма "Шультес": Здесь так много было обсуждено разных тем. Я хотела сказать по поводу юмора. На самом деле, если смотреть внимательно этот фильм – здесь очень много юмора. И когда мы были в Каннах на показе, удивительное дело – зал очень часто смеялся, чего, кстати, редко было встретить здесь, в России.

А.ГОРДОН: А в каких местах смеялся зал, интересно?

Ю.МИШКИНЕНЕ: Очень много и вот, действительно этот рингтон "Леша – не Леша", когда Шультес ставит урну с прахом к кубкам. И самый интересный момент: когда Шультес читает программу телевидения, где сплошным потоком идет криминальная хроника, сериалы про ментов и так далее. Вот это вызвал просто такую, очень интересную реакцию в зале этот момент. Вот это по поводу того, что здесь много такого очень тонкого юмора.

А.ГОРДОН: Спасибо большое. Да. Вот человек сидит. Если бы у него было криминальное мышление и мрачное прошлое, то я бы не посоветовал никому с ним рядом садиться. Потому что он с гораздо большим изяществом, чем даже ваш обученный актер, умеет это делать – он профессионал. Но он не вор, он иллюзионист. Оцените с профессиональной точки зрения работу Шультеса. Мне просто интересно, поскольку я никогда... Нет. Один раз в Италии ко мне мальчишка в карман залез, прикрываясь газетой. Но там ручонки были настолько неумелые, что я на него посмотрел и он не убежал. А так – я просто не встречался. Убедительно, нет?

СЕРГЕЙ СОЛОНИЦЫН, заслуженный артист России, иллюзионист: Да, здесь все убедительно с точки зрения Шультеса, который ворует кошельки. Это целая армия воров, которых наплодил, не знаю, наступающий капитализм, может быть. Но их было всегда много. И они не такие профессионалы, как обычно принято показывать в разных фильмах. Нет. Здесь все очень четко и просто. Ворам даем эти кошельки вытаскивать мы сами. Высчитать, где находится кошелек у человека, где ключи не представляет никакой психологической трудности для нормального человека. Если человек правша, то очевидно правые карманы. А паспорт и кошелек очевидно во внутреннем левом кармане. Понимаете, в любом случае криминальная профессия вытаскивания кошельков подразумевает эмоции. Эмоции – когда удалось вытащить. Все равно, какое бы ремесло не было... Здесь хорошо сказано, что это ремесло – да, это завод: вот он на заводе делает гайки, пришел домой, дома посмотрел телевизор, пошел на завод. Вместо гаек у него кошельки чужие. Все это так. Но в отличие от гайки он боится попасться. Потому что его здесь схватят за руку, ему набьют морду, по меньшей мере, или посадят в тюрьму. Значит, у него должны быть эмоции. После того, как его захлестнули эмоции от того, что он-то надеялся, что дамочка была с таким кошельком и таким телефоном, а оказалось, денег-то там мало – вот дура какая, а?! Это тоже эмоции. Он должен их сбросить. Значит, у него волей - не волей в том обществе, в котором он крутится - где продают машины, где играют в карты – эти эмоции должны были бы быть. Их тут нет. Поэтому вот с этой точки зрения не очень правдоподобно.

А.ГОРДОН: Понятно. Но тут отдельный человек. Он такой у нас, немножко сконструированный.

С.СОЛОНИЦЫН: Но тут же интересно, что все-таки фильм назван "Шультес" и в рекламе, и в отзывах говорится о карманниках. Значит, режиссер хотел привлечь публику. Правильно? И тем не менее показал серость, которую достаточно легко снимать. Вот снимите мой день, вырежьте все моменты, которые я радовался, вырежьте все, когда я вздыхал полной грудью – и получится этот самый фильм про меня.

А.ГОРДОН: Кстати. Хорошо. Спасибо.

Д.ДУГАЕВ: Я просто молчал, потому что это спор совершенно киноведческий, а я, в общем, простой зритель. Я смотрю довольно мало кино – ну, скажем, один фильм в неделю – и поэтому, в общем, как-то стараюсь выбирать, что смотреть. Вот тут мне предложили посмотреть "Шультеса". Я посмотрел и меня это страшно зацепило. Потому что просто невероятно красиво это снято, об этом, по-моему, никто не сказал. Это же фильм, в котором показана ну да, вот эта вот, не очень приятная Москва. Но показана невероятно красиво. Это человек, Бакур, который умеет находить красоту в автобусной остановке. И задавать здесь, например, вопрос "О чем это?" по-моему просто неуместно. Вот я еду на электричке и смотрю в окно, да? Ну, там проплывает что-то такое. Но мне это красиво. Просто потому, что ты смотришь из окна.

А.ГОРДОН: Правильно ли я понимаю, что вы – эстет?

Д.ДУГАЕВ: Да. Вероятно так.

Л.АРКУС: Скажи "Виноват!"

Д.ДУГАЕВ: Простите меня за это.

А.ГОРДОН: Ребята. Вы сидели и слушали, вы молчали и, может быть, даже переживали. Может быть, вы внутренне послали большую часть аудитории куда подальше – на родном языке или на русском – я не знаю. У вас сейчас есть возможность сделать это вслух. Вопрос простой: что-то вам это обсуждение дало? Вы чего-то новое узнали? Вам как было? С вас и начнем.

РУСЛАН СУШОН, актер фильма "Шультес": Спасибо. Говоря, про что кино, вот этот вопрос, который волновал больше всех. На мой взгляд, это кино – это возможность посмотреть на живых людей, просто посмотреть. Сидишь у реки и видишь, что там раз рыба проплыла, раз что-то... Внутри же что-то все время происходит. И еще я смотрел, насколько разные у нас оппоненты. Вот оппоненты, которые "за" – а это люди, которые склонны созерцать, смотреть. А люди "против" - которые у нас особенно, ну, при Алмате я буду осторожен в диагнозах – особенно бурно жестикулируют, требуют какого-то смысла, требуют каких-то событий, эмоций.

П.МАЙКОВ: Не угадал. Нет. Мимо.

Р.СУШОН: Я не угадал. Нет. Я просто знаю, да.

А.ГОРДОН: Спасибо. Дайте, пожалуйста, Вадиму. Вадим.

ВАДИМ СУСЛОВ, актер фильма "Шультес": Я тоже сначала не понимал. Было сложно понять вообще, о чем идет речь. Но после того, как я посмотрел фильм, я понял то, что это наша действительность и то, что обычные люди могут быть интересными. О том, что обычные люди, которые кажутся нам совершенно обыденными, могут зацепить и можно на них смотреть очень долго.

А.ГОРДОН: Спасибо. Другой Вадим, пожалуйста.

ВАДИМ ЦАЛЛАТИ, актер фильма "Шультес": Я хочу сказать, что согласен с коллегами-артистами. Но согласен в одном. В первый съемочный день у меня возник конфликт с Бакуром. Он мне сказал: "Вадим, в принципе, мне нравится, что ты делаешь. Мне нравится стремление к крупности, энергетика, заразительность – то, что для артиста самое главное – выпуклость, цельность и какое-то личностное начало. Но у меня кино другое, и у меня к тебе просьба выполнять мои требования". Я старался все это выполнять, но все-таки до момента просмотра у меня было очень сложное отношение к этому проекту. Но после того, как я увидел этот фильм, мне кажется, все встало на свои места, и я бы вообще рекомендовал всем артистам смотреть этот фильм. Скажу почему. Я увидел в этом проекте ответы на свои вопросы. Почему это так происходит? А потому что дело в нас, в каждом из нас в какой-то мере сидит Шультес, вот эта безэмоциональность, вот эта какая-то аморфность. И в театре идет какая-то подмена подлинности эмоций, темперамента, и в кино то же самое – это проблема в нас, в артистах. И в этом проекте, мне кажется, это наглядный пример и это надо смотреть, чтобы понимать, к чему идти и как правильно работать.

А.ГОРДОН: Спасибо Вадим. Сесиль?

СЕСИЛЬ ПЛЕЖЕ, актриса фильма "Шультес": Я хочу сказать спасибо Бакуру, потому что очень приятно, когда ты работаешь с человеком, у которого есть мировоззрение. Было ощущение камерности – когда вот петелька, крючочек... Вот я, например, шла в артистки за петелькой, крючочек... И естественно, мне очень интересно узнать мнение людей, которые петельками-крючочками не занимались. Я уважаю их точку зрения, поэтому у меня не может быть особенно объективного взгляда. Естественно, мне понравилось.

А.ГОРДОН: А вам не страшно свои хоум-видео отдавать режиссеру туда, на публику?

С.ПЛЕЖЕ: Я не стеснительная. Наоборот, я увековечила прекрасный момент.

А.ГОРДОН: Я вам хочу пожелать после того, как у вас все благополучно разрешится, хорошей, счастливой, долгой актерской карьеры, где только и будет петелька и крючочек. Хорошо? Спасибо.

ГЕЛА ЧИТАВА, актер фильма "Шультес": Я вписался в этот проект, хотя он такой, очень тяжелый, нельзя всего расшифровать, все понять, как там что происходит. Но сделано все честно. Все старались, я старался, я шел к этому и Бакур тоже к этому пришел. И фильм состоялся. Какой фильм получился – это вам судить. И при вашем обсуждении - я тоже это понимаю и до меня это доходит.

А.ГОРДОН: Вы на самом деле вот также как Бакур Москву чувствуете?

Г.ЧИТАВА: Нет, я Москву так не чувствую. Мне в Москве не нравятся пробки. Просто это тяжело мне перенести.

А.ГОРДОН: Ну и Бакур?

Б.БАКУРАДЗЕ: Я вот никогда не слышал, чтобы у писателя спрашивали, о чем твой роман. А почему-то в кино это такая очень часто слышимаемая фраза. Я бы хотел все-таки, раз такой вопрос возникает, мне в принципе, наверное, все-таки приятно, что это главный вопрос, который возник на этой передаче. Как-то коротко ответить.

А.ГОРДОН: Вы знаете, прежде чем вы это сделаете, я хочу вас поправить. У писателей спрашивают. Когда спросили у Льва Николаевича "Про что Анна Каренина? он сказал: "Вы прочтите – там все написано".

Б.БАКУРАДЗЕ: Ну вот, примерно то же самое, да. Мне кажется, что на самом деле сегодня, не знаю, во всем мире это так происходит или только в нашем обществе. Если, допустим, сделать список отличительных качеств Шультеса - первые две трети этих качеств можно легко приписать нашему обществу – это и отчужденность, это и воровство, это и ложь, собственно говоря, что и является в свое время воровством. И зависание – вот то, в чем меня обвиняют – что фильм очень долгое время в таком зависшем состоянии находится. Мы все находимся, мне кажется, наше общество в таком зависшем состоянии, где, собственно говоря, ничего не происходит. Это мое сугубо личное четкое мнение. И дай Бог, чтобы у нашего общества была возможность также близко к сердцу воспринять увиденное, и не в индивидуальном варианте, а все-таки в каком-то общественном.

А.ГОРДОН: То есть для вас важен общественный резонанс? Потому что вы считаете ее общественной картиной? Я имею в виду, резонанс...

Б.БАКУРАДЗЕ: Я говорю о проблемах, которые я чувствую.

А.ГОРДОН: Да-да-да, резонанс по проблемам.

Б.БАКУРАДЗЕ: Это же наша страна. Мы в ней живем. Это наша страна, мы – хозяева этой страны. А на самом деле, у нас точно такая же потеря памяти. Я не хочу сейчас отдельно вычленять все качества, но... напишите список качеств Шультеса, и 90 процентов из них подойдет к нашему обществу. Собственно говоря, я очень хотел бы, чтобы этот фильм дал возможность людям анализировать. Кино – это не шашлык, чтобы можно было его поесть и отдохнуть. Подумайте. Кто не понял – еще раз посмотрите.

А.ГОРДОН: Я присоединяюсь к совету режиссера. Кто не понял – еще раз посмотрите. Кто не понял – посмотрите еще раз. Потом из оставшихся еще раз. В любом случае, смотрите наше современное российское кино. Потому что если вы будете это делать – нравится оно или нет – нам будет о чем поговорить. Увидимся.