Гордонкихот

В ток-шоу "Закрытый показ", посвященному фильму "Все умрут, а с я останусь" приняли участие: режиссер фильма Валерия Гай Германика, продюсер фильма Игорь Толстунов, актриса Агния Кузнецова, актриса Ольга Шувалова, актриса Юлия Александрова, актриса Полина Филоненко, оператор фильма Алишер Хамидходжаев

ПОЗИЦИЯ "ЗА":

режиссер, заслуженный деятель искусств

Иван Дыховичный

, рок-музыкант, режиссер Игорь Сукачeв, семейный психолог Ольга Троицкая, композитор, заслуженный деятель искусств России Григорий Гладков, актриса, режиссер, рок-певица Оксана Мысина

ПОЗИЦИЯ "ПРОТИВ":

кинообозреватель "Независимой газеты" Екатерина Барабаш, критик, писатель Андрей Левкин, главный редактор газеты "Литература", член союза журналистов Сергей Волков, психолог Ангелина Могилевская, журналист Антон Красовский

Все умрут, а я останусь

Россия, 2008, 84 мин., цв.

Режиссер: Валерия Гай Германика

Сценарий: Александр Родионов, Юрий Клавдиев

В ролях: Полина Филоненко, Ольга Шувалова, Агния Кузнецова, Донатас Грудович, Юлия Александрова, Анастасия Забадаева, Гарольд Стрелков, Инга Стрелкова-Оболдина, Ольга Лапшина, Алексей Багдасаров, Клавдия Коршунова

Оператор: Алишер Хамидходжаев

Производство ПРОФИТ

Три подруги - Катя, Вика и Жанна – живут в одном из спальных районов Москвы, учатся в девятом классе и готовятся к самому важному в их жизни событию – школьной дискотеке для старшеклассников. Готовы наряды, продуманы макияж и прически, забыты на время вечные нотации родителей и конфликты с учителями. Такой редкий шанс упустить нельзя – самоутвердиться, утереть нос "первым красавицам" из старших классов и, конечно же, заполучить лучшего парня. Могли ли подруги знать, чем на самом деле закончится для каждой из них долгожданный вечер?

Фразы

Режиссер Валерия Гай Германика

"Мне хотелось, чтобы они сделали все по-настоящему. Чтобы они прожили все так же, как это прожила я. Девочкам было порой некомфортно. Агния даже заплакала, сказала, что я такая же, как Балабанов, может даже и хуже. Но это надо было сделать, потому что это не хухры-мухры, это - художественное кино".

Полина Филоненко (Катя)

"Всe, что я пережила - это не только боль, но и взлом моей нервной системы - заново пережить то, что ты совсем не хочешь переживать".

Агния Кузнецова (Жанна)

"У меня началась настоящая истерика, никакая не игра. А они все не останавливались… Когда, наконец, закончили снимать сцену, я была в шоке".

Ольга Шувалова (Вика)

"Все воспринимается глубоко, сильно и насквозь. Кажется, что это навсегда. И никто в мире тебя не понимает и не поймет".

Про замысел

Валерия Гай Германика: Это фильм о взрослении. Наши три девочки ждали дня дискотеки, как Дня Счастья, но он не оправдал их надежд. И они повзрослели – в один день. Очень часто взрослеют не через счастье, а через опыт несчастья. Как Катя, например. Она страдает и ей кажется, что мир рухнул. Но потом она встанет, отмоется, пойдет в школу, закончит ее и найдет свой путь. Кто-то так становится старше, кто-то по-другому. Но все равно, мне кажется, через опыт личной трагедии.

Игорь Толстунов: Этот фильм представляется мне необыкновенно современным. Свежая, неискусственная, органичная картина. Недаром фильм снят в документальной манере, живой подвижной беспристрастной камерой. Эта обычность больше всего производит на меня впечатление. Ты понимаешь: чтобы рассказать о драме человека, не обязательно придумывать какие-то особые правила игры. Просто надо показать, как героини общаются со своими сверстниками и родителями. Мне очень жалко героинь, жалко потому, что им не повезло друг с другом, с родителями, со школой, и такое ощущение, что им не повезло в жизни. Хотя, наверное, та острота, с которой главная героиня воспринимает происходящее, со временем сотрется. Кате тяжело пришлось в ее 15 лет. Очевидно, что это тонко организованный, тонко чувствующий человек. Для кого-то в школьной дискотеке нет ничего особенного, а для нее это важный день - день ожидания любви. Ведь как хорошо всe начинается в фильме. Все чудесно, девочки клянутся друг другу в дружбе на всю жизнь. Правда, они приговаривают: "Пока не вырастем". А героиня за одну неделю, к финалу фильма, уже выросла. Я думаю, кино именно про это.

Про название

Валерия Гай Германика: Несколько лет назад я была очень сильно влюблена в одного режиссера. Он странно реагировал на мою любовь, то ли провоцировал, то ли еще что-то. И однажды я заплакала и сказала: "Ты вот меня доводишь, ты старше меня, и ты раньше умрешь. Все умрут. Все умрут, а я останусь". Я очень хорошо это запомнила. Я еще подумала: "Я буду все фильмы снимать про тебя, чтобы ты видел".

И потом название перешло в фильм. Я теперь иронично отношусь к этой истории, не так серьезно, как тогда. Тогда для меня в этой фразе была вся моя трагедия. Так же, как и у Кати, когда она произносит эту фразу.

Про режиссера

Валерия Гай Германика: Только я могла забеременеть в начале проекта и родить в конце. Мне кажется, у ребенка первые слова будут: "Мотор! Камера! Начали!" Мне было очень тяжело тогда, наверное, я сняла этот фильм от шока. Потому что я оказалась одна, еще у меня было две собаки, и у меня был токсикоз. Это было ужасно. Я выходила на площадку, и меня тошнило. Мне приходилось с площадки уезжать к врачу.

Я решила, что главных героинь сыграют актрисы, которые точно знают, что им делать. Агнии было непривычно играть в той манере, которая мне нужна, и вначале я слышала: "Я не знаю, куда смотрит камера, я не понимаю, что мне говорят, что вообще происходит. Это не кино, это какая-то самодеятельность!"

Но я так работаю. Я сказала артистам: "Все будет хорошо, вы должны мне доверять. Если вы мне не доверяете, нам придется с вами расстаться, если доверяете, то давайте снимать".

Игорь Толстунов: Я достаточно спокойно отношусь к внешнему виду человека, но, конечно, возникает вопрос, когда со сценарием приходит девушка-режиссер с розовыми волосами и пирсингами. Пословица, что встречают по одежке, безусловно, работает. Но ведь есть продолжение народной мудрости: провожают по уму…

Полина Филоненко: Могу говорить о Лере часами. Она - Барабасыч с погорелым театриком, тиран и самодур! А если серьeзно, то работать с ней было для меня удовольствием. Нам обо всех нюансах роли удалось договориться до съeмок. Такую практику работы я вообще считаю обязательной. А во время съeмок бывало разное: и крики, и обиды, и шутки друг над другом. Если я когда-нибудь начну снимать кино, я приглашу Германику на главную роль и отыграюсь за всe по полной программе!

Одним словом, Лера для меня очень любимый режик, именно режик, ведь мы почти одного возраста …

Агния Кузнецова: Одной из самых сложных сцен для меня стала та, где я падаю из окна, спиной в помещение. Стоял каскадер, который должен был меня ловить, но это было так страшно, что в кадре я вся зажалась. Я никак не могла упасть, а все кричали: "Падай, падай!" Я упала, в конце концов, но разрыдалась от страха, и дальше сцена пошла не по сценарию. Я вышла в шоке и сказала Лере: "Ты вообще как Балабанов, ты доводишь актеров…"

Я очень рада, что судьба свела меня с таким режиссером. Считаю, что Лера - настоящий художник. Да и возраст у нас одинаковый, мы как подруги…

Ольга Шувалова: Лера - потрясающий человек! Конечно, непростой и взбалмошный, но я не считаю, что это плохо. Очень уважаю ее за то, что она снимала именно так, как задумала, настаивала на своeм. Именно поэтому мы можем надеяться, что картина будет действительно интересная.

Про актрис и героинь

Валерия Гай Германика: Когда я приглашала на кастинг девочек, я говорила, что не буду ничего рассказывать про героиню – прочитайте сценарий и делайте сами свою роль. Если мне нравилось, что делала актриса, я утверждала ее. Вот Агния сразу выбрала Жанну. Через полчаса после того, как прочла сценарий, она позвонила мне и сказала: "Вот это - моя роль, никому ее не отдавай". Полина тоже сказала: "Да, это мое".

Полина Филоненко: Мне прислали сценарий в Питер и сказали, чтобы я посмотрела все три роли. Я не сразу определилась, пожила, подумала, ещe раз прочитала… и приняла решение, что поеду в Москву КАТЕЙ! На самом деле, мы с ней в 14-15 лет - один и тот же человек. Меня тоже подруги подставляли, и курили мы так же, и драки были с разным исходом. В общем, всe как у людей. А Катя, она лидер, не с напускным, как у Жанны, а с настоящим характером, со смелостью, порой даже борзостью. И обижать просто так не будет, но и любит не всех и не за всe. Одним словом, я поняла, что эту роль должна играть я, и только я! Я знала, как играть, как сделать по-настоящему.

Агния Кузнецова: Вика - божий одуванчик, мямля, нежная девушка, очень ведомая. От меня она очень далека. А вот Жанна - такая раздолбайка. На 80 процентов это - я.

Ольга Шувалова: Как рассказывала мне Полина Филоненко, она пробовалась с множеством девочек, но режиссер ну никак не могла найти Вику. С Полиной мы познакомились еще в поезде, и то ли из-за того, что Полина сразу увидела во мне Вику, то ли просто я ей понравилась, но она мне здорово помогла - объяснила всю концепцию этого образа. И когда мы ехали в вагоне-ресторане и обсуждали сценарий, я подумала: "Какие совпадения - да это же я в возрасте моей героини. Абсолютное сходство!". Я сразу поняла, что роль моя. Оставалось донести это до режиссера. И, видимо, мне это удалось, хотя и не без помощи моих партнерш!

Про визуальное решение

Валерия Гай Германика: Мне очень повезло - у меня был оператор Алишер Хамидходжаев. Он документалист и прекрасно меня понимает. Он не задавал мне вопросов, которые задавали другие операторы. Алишер делал свое дело - снимал. Я отвечала за актеров, а он не спрашивал, как они пойдут, и что они будут делать, он снимал.

Ольга Шувалова: Когда я пересматривала отрывки материала, то была очень удивлена – естественно, по-хорошему. Я не могла поверить, что можно снять так, чтобы было полное ощущение натуральной жизни.

Алишер Хамидходжаев: В визуальном решении я всегда иду от сценария. В сценарии Юрия Клавдиева и Александра Родионова меня поразила тонкость нюансов. Было понятно, что статичной камерой этот фильм снимать нельзя. Структура живого, эмоционального движения очень увлекла нас. Мы хотели показать мир глазами 15-летних подростков. Ощущения, запахи, цвет, композиция - на изломе. Мне всегда хочется снять каждый объект так, как до меня его никто не снимал.

Мы снимали таким образом, чтобы зритель стал свидетелем рассказанных в фильме событий. Отсюда – очень чувственная съемка. Камера снимает в интерьере, прыгает с окна, бежит, едет на рельсах и опять бежит. Минимум света, документальная манера съемки. Я хотел, чтобы эта картина была прозрачной и светлой.

Ручная камера дает зрителю ощущение соприсутствия в фильме. Мне нравится, когда я мобилен, могу мгновенно поменять композицию и точку съемки. И могу рассматривать героя бесконечно долго. Я полюбил своих героинь. Надеюсь, эта любовь осталась в картине.

На площадке, как в жизни

Валерия Гай Германика: Я режиссер-документалист, я снимаю кино про то, что я знаю, про то, что я видела, что есть в моем личном опыте. А еще все свои фильмы я снимаю там, где я живу, потому что я не могу по-другому. Это был мой район и, более того, это было прощание с моим районом.

И все на площадке было реальное. Алкоголь девочки пили настоящий, мы же снимали все одним кадром, и по-другому нельзя было открыть и выпить коктейль. И когда Кате с мамой надо было драться – все было по-настоящему. Полина была в синяках и царапинах, Ольга Лапшина падала в коридоре и больно ударялась спиной. Дублеров не было, потому что актеры согласились вникнуть в реальность и сами пошли на это. Я их предупреждала, что будет вот так, а по-другому быть не может.

Игорь Толстунов: Стилистика фильма, конечно, нарочито документальна. Артисты играют так, как будто они не играют, а проживают настоящую жизнь. Мне кажется, работы и молодых артистов, и взрослых, получились замечательные. Лера добивалась от молодых героев в первую очередь абсолютной органики, но того же требовала и от взрослых артистов, у которых за плечами актерские "школы", годы работы в театрах. Добиться того, чтобы они вели себя так же, как и дети, в абсолютно "документальной" стилистике наблюдения, было сложной задачей, с которой Лера замечательно справилась. Тот факт, что эта картина не гламурная, не развлекательная, не позитивная, меня не пугает. Мы же не можем питаться только шоколадом в красивых обертках…

Полина Филоненко: Фильм на самом деле очень правдив, здесь заслуга Леры. Ведь она документалист, и от актeров она порой требовала невозможного, как казалось на первый взгляд. Например, сцена финальной драки. Мы с актрисой Юлей Александровой (Настя) очень долго репетировали трюки, с нами разводили драку по удару, а в итоге в кадре получилось "мясо", по-настоящему. Мы с Юлей поотбивали себе всe, и я уже не понимала, где моя кровь, где игровая… Глядя на эту сцену, трудно представить, что мы на самом деле с Юлей дружим! И все драки с родителями были по-настоящему, кто кого.. Тут мы уже договаривались, чтоб без поддавков, ведь камера у нас живая, и тут никуда не спрячешься. Кто-нибудь скажет, что это не профессионально, но мне всe равно. Для тех людей, кто снимался и снимал этот фильм, он не был работой, а был чем-то совсем иным - тем самым, о чeм мечтаешь, когда идeшь в профессию "кино"…

Агния Кузнецова: Была сцена, где я сижу на кухне и мешаю огромный бокал алкогольного коктейля. Приносят бутылки - настоящий алкоголь. Виски, водка, пиво, кофе, все это я мешала, лила на ножик слои и в кадре это пробовала. Дублей было, наверное, семь. Под конец сцены я была уже навеселе. Помню: отвратительный вкус коктейля и хорошее настроение….

Ольга Шувалова: Вспоминаю, как было у нас в школе - примерно то же, что и в фильме. Тогда мне казалось, что это и есть жизнь. Сидя за партой на съемках, я вспоминала школьные годы, и, буду с вами откровенна, очень порадовалась, что они прошли! В школе мы жили в постоянном страхе перед более взрослыми или более сильными. Так и жили - человек человеку волк. Но вернуться на время в тот возраст было, безусловно, интересно.

Про подростков

Валерия Гай Германика: Я решила снимать про этих подростков, потому что сама была такой в 19 лет. На самом деле неважно, гламурный ты подросток или нет, из богатой семьи ты или из бедной. Когда в "спальном" районе выходишь во двор и общаешься со своими друзьями, становишься такой же, как и они. И не имеет значения, из какой ты социальной среды.

Игорь Толстунов: Мы видим историю нормальных, сегодняшних, московских (что важно) девятиклассниц. Мне кажется, здесь ценно именно то, что это обычная история, произошедшая с обычными девочками, обычными школьницами. Не алкоголики, не проститутки, не наркоманки, а нормальные девчонки. Они вырастут, они тоже будут воспитывать детей, и это такая бесконечная цепь жизни, из которой мы рассмотрели даже не звено, а лишь крошечную часть звена. Мы видим в фильме сегодняшние взаимоотношения между учениками и учителями, родителями и детьми. Конфликт отцов и детей вечен, но ведь в 14-15 лет кажется, что эти проблемы только у тебя одного. Родители ведь уже забыли, какими были они сами в том возрасте...

Награды:

2008 год:

• Приз "Молодой взгляд" на 61-ом Каннском фестивале

• Специальный приз конкурса "Золотая камера" на 61 Каннском фестивале

• Приз CineVision Мюнхенского кинофестиваля

• Премия за лучшую женскую роль Европейского кинофестиваля в Брюсселе (Полина Филоненко, Агния Кузнецова, Ольга Шувалова)

• Приз за лучшую актeрскую игру на Втором международном кинофестивале "Завтра / 2Morrow2"

• Приз "Дебют-"Сталкер" на кинофестивале "Сталкер"

Валерия Гай Германика:

Родилась в 1984 году в Москве.

В 2005 г. окончила Школу кино и телевидения "Интерньюс" (руководитель Марина Разбежкина). Свой первый фильм сняла в 19 лет.

Фильмография:

2005 г.: "Сестры", док.

2005 г.: "Девочки", док.

Лучший фильм на фестивале "Кинотеатр. док" (2006, Москва);

Лучший короткометражный фильм на 17-м Открытом российском кинофестивале "Кинотавр" (2006; Сочи); Участник 59-го международного Каннского кинофестиваля ("День России", Канны, 2006);

Участник ММКФ XXVIII; Участник открытого фестиваля документального кино "Россия" (2006; Екатеринбург)

2006 г.: "Мальчики", док.

2006 г.: "Уехал", док., (совместно с режиссером Борисом Хлебниковым)

2007 г.: "День рождения Инфанты" Участник 18-го Открытого Российского кинофестиваля "Кинотавр"

2008 г. Все умрут, а я останусь

Полная расшифровка передачи "Закрытый показ" от 15 января

ОБСУЖДЕНИЕ ПЕРЕД ФИЛЬМОМ (видео)

А.ГОРДОН: Добрый вечер. Программа "Закрытый показ", программа, напоминаю вам, сегодня это особенно важно, рассчитанная не только на широкую, но и на глубокую часть нашей аудитории. Смотрят и обсуждают фильм Валерии Гай Германики "Все умрут, а я останусь". Меня зовут Александр Гордон.

Я обращусь сейчас к каждому с тем, чтобы очень кратко и, надеюсь, очень ярко зрителям Первого канала рекомендовал или не рекомендовал посмотреть это кино. Прежде чем это сделаете, я бы хотел вам напомнить, что в 2008 году фильм обладатель молодежного приза "Неделя критики", специального приза конкурса "Золотая камера" на 61 Каннском фестивале, приза "CineVision" Мюнхенского кинофестиваля, премии "За лучшую женскую роль" европейского кинофестиваля в Брюсселе, приза фестиваля "Завтра" за лучшую актерскую игру. Итак, кратко, смотреть – не смотреть?

ИВАН ДЫХОВИЧНЫЙ, режиссер, заслуженный деятель искусств России: Я считаю, что моему поколению обязательно надо посмотреть эту картину. А поколению младше меня точно надо ее смотреть и получать от этого большую и очень важную эмоциональную информацию.

А.ГОРДОН: Спасибо.

ЕКАТЕРИНА БАРАБАШ, кинообозреватель "Независимой газеты": А я бы, честно говоря, не стала бы рекомендовать зрителям смотреть этот фильм, просто потому, что как мне кажется, более затянутого и неестественного жанра, чем реалити-шоу, в принципе, вообще нет. А если это еще фильм, который подделывается под реалити-шоу, это совсем уже скучно.

А.ГОРДОН: Спасибо.

ГАРИК СУКАЧЁВ, рок-музыкант, режиссер: Я считаю, что стоит посмотреть, конечно, этот фильм и особенно тем взрослым, у кого детям сейчас по 15 лет. Мне кажется, у них важная пора не только для детей, но и для них самих. Поэтому этот фильм, скорее, стоит смотреть, нежели не смотреть. Может быть, он ответит на какие-то вопросы взрослым.

А.ГОРДОН: Спасибо.

АНДРЕЙ ЛЁВКИН, критик, писатель: Это такая постановка школьного сочинения на тему "Как я провела пубертатный период".

А.ГОРДОН: Ничего.

А.ЛЁВКИН: Рекомендуется смотреть тем, кто любит постановочные документалки по телевидению.

А.ГОРДОН: Остальным?

А.ЛЁВКИН: Остальные могут, но им не понравится.

ОЛЬГА ТРОИЦКАЯ, семейный психолог: Конечно, смотреть надо. Обязательно надо посмотреть, как тот, кто останется, уморит остальных. Все-таки, интересно. Это первое. А второе - скучный фильм, да. Слепок с реальности, да, но не шибко художественный. Но любой триллер смотреть надо. Потому что после этого наступает эмоциональное освобождение. Родителям надо, потому что они очень любят пугаться. Да? Испугаются, посидят и успокоятся. Молодежи надо посмотреть обязательно, чтобы они знали, чего боятся родители.

А.ГОРДОН: Спасибо.

СЕРГЕЙ ВОЛКОВ, главный редактор газеты "Литература", член Союза журналистов России: Я работаю в школе, преподаю детям и я твердо знаю, кому я этот фильм не рекомендовал бы посмотреть. Я бы его не рекомендовал бы смотреть тем, кто работает с подростками и почему-либо устал от этого дела и подумывает о смене профессии. Он обманывает тех, кто сейчас находится в очень тяжелом и уставшем состоянии от общения с подростками.

А.ГОРДОН: Спасибо.

ГРИГОРИЙ ГЛАДКОВ, композитор, заслуженный деятель искусств России: Конечно же, посмотреть, потому что это, во-первых, зеркало. А нечего на зеркало пенять. Во-вторых, фильм, что самое главное, вызывает дискуссию. Здесь мы сейчас будем спорить и драться, и это самое главное.

А.ГОРДОН: Надеюсь, не будем.

Г.ГЛАДКОВ: Будем!

А.ГОРДОН: Хорошо.

Г.ГЛАДКОВ: А не будем – расходимся.

А.ГОРДОН: Вы обещали, имейте это в виду.

ОКСАНА МЫСИНА, актриса, режиссер, рок-певица: Я считаю, что здесь нет никакой связи с реалити-шоу. Здесь актеры играют блистательно. Такая естественность, это такой мир подростков. Причем, взрослые в этом сценарии имеют второстепенную роль, потому что они только реагируют на то, что происходит внутри этого мира, этой подростковой планеты. Я до сих пор себя причисляю к этой планете. Я отказываюсь быть в мире взрослых, поэтому мне этот фильм очень близок. Этот фильм чист, искренен, глубок. Это правда о нас сегодня. Спасибо.

АНТОН КРАСОВСКИЙ, журналист: Ну, я, безусловно, считаю, что этот фильм надо смотреть, хотя бы для того, чтобы увидеть обещанную Григорием Гладковым драку.

А.ГОРДОН: Вы приняли бой, что ли, перчатку подняли?

А.КРАСОВСКИЙ: Нет, я тоже зритель. На самом деле, здесь очень простая история. Единственный аргумент за этот фильм, который я сейчас услышал от пятерых человек, которые сидят напротив, это то, что фильм снят правдиво. Вот, я искренне считаю, что правда сама по себе не является художественной ценностью, это моя претензия к этому фильму.

А.ГОРДОН: То есть смотреть или нет?

А.КРАСОВСКИЙ: Смотреть.

А.ГОРДОН: Спасибо. Уважаемая аудитория, вы слышали все за и против. Я вас призываю кино посмотреть, потому что для меня это редкая программа. Обычно, посмотрев фильм, я совершенно точно знаю, чем он мне понравился или почему он не понравился мне. В данном случае я знаю, что кино мне не нравится. Но я не понимаю, почему. Я хочу сегодня, не вступая в дискуссию, чтобы мне присутствующие объяснили, что это за феномен такой. Я хочу вам представить часть съемочной группы, которая у нас здесь сидит. Они отвечают сегодня за все, что содеяно. Продюсер Игорь Толстунов. Оператор Алишер Хамиходжаев. Актрисы: Агния Кузнецова, Ольга Шувалова, Юлия Александрова, Полина Филоненко. Ну, и режиссер Валерия Гай Германика. Валерия, обычно режиссеры говорят с аудиторией либо после просмотра фильма, либо вообще не разговаривают. У вас есть возможность настроить ту часть, что там сидит сегодня, на фильм. Найдите какие-нибудь слова до просмотра картины, которые вы считаете важным и нужным им сказать.

ВАЛЕРИЯ ГАЙ ГЕРМАНИКА, режиссер фильма "Все умрут, а я останусь": Ну, я желаю всем приятного просмотра.

А.ГОРДОН: Итак, я желаю вам приятного просмотра. Встретимся после фильма Валерии Гай Германики "Все умрут, а я останусь".

ОБСУЖДЕНИЕ ПОСЛЕ ФИЛЬМА (видео)

А.ГОРДОН: "Закрытый показ" на Первом канале. Фильм "Все умрут, а я останусь" Валерии Гай Германики мы посмотрели, а теперь обсудим. Кто-нибудь мне может объяснить, почему при абсолютном качестве содеянного у меня нет никаких вопросов – редко такое бывает – ни к режиссеру, ни к исполнителям, ни к сценаристам, ни, тем более, к оператору? Почему у меня возникает вот это вот чувство? Ну, угадайте.

С.ВОЛКОВ: Ну, чисто физиологически у вас возникает это чувство. Потому что для меня как раз есть к режиссеру главный вопрос. Что этому фильму не хватает, при том, что девчонки играют, действительно хорошо, и ничего тут не скажешь. Но во имя чего эта игра идет, непонятно. Считается, что в настоящем произведении искусства, как сказал Достоевский, рожа сочинителя не должна быть видна. Но поскольку этой рожи сочинителя здесь не оказалось вовсе, фильм, как бы, под документалистику играет, то для меня осталась непонятной следующая вещь.

Вы это сняли и показали несомненную правду. Но не всю правду, скажем так, создав иллюзию, что то, что внутри кадра, только это и есть в жизни. Вы кого планировали видеть зрителями? Взрослых ли, которым вы сказали: "Отвалите, вы все козлы", потому что ни одного взрослого, который не козел, в фильме нет. "Есть мы, такие и будем всегда". Либо вы этот фильм сняли для тех подростков, кто этим увлекается и живет, и показали им, что дальше за этим образом жизни? Когда вы лишили этот фильм своей точки зрения, вы, на самом деле, обманули меня, который хочет увидеть хоть на секунду эту рожу сочинителя. В чем здесь был прием? Объясните мне, пожалуйста.

В.Г.ГЕРМАНИКА: Честно отвечу. Я когда первый раз познакомилась с Игорем Александровичем и он спросил у меня: "Для кого кино будет?" я, правда, сказала, что для всех будет. Я подумала, что, например, детям нравится фильм – они скажут: "Вот, бывает такое у нас. У меня бывает так одиноко, а иногда так хорошо". У студентов, допустим, ностальгия будет по тому времени. Это сейчас все оправдалось. Мне пишут очень много писем, подходят люди и говорят эти вещи. А родители – ну, я видела, как очень много раз с сеанса выходят, плачут люди. Ко мне подходят родители. Кто-то говорит: "Моему ребенку 5 лет, я знаю, к чему готовиться". Ну, я, правда, честно отвечаю вам. Я же не вру.

С.ВОЛКОВ: Нет-нет, мы верим, даже сомнений в этом нет. Скажите, у вас были взрослые в жизни, которые не козлы? Вот, лично у вас?

В.Г.ГЕРМАНИКА: Конечно, постоянно.

С.ВОЛКОВ: И у вас, девчонки, были взрослые, которым есть что другое сказать, кроме того, что в фильме сказали?

В.Г.ГЕРМАНИКА: Я показывала просто так, как я вижу объективно. Я не хотела показать взрослых, например, козлами, потому что для меня они в фильме так же, как и дети, правы в чем-то. В чем-то не правы.

ПОЛИНА ФИЛОНЕНКО, актриса фильма "Все умрут, а я останусь": Кто у вас был не козел в 15 лет, ну, честно?

С.ВОЛКОВ: У меня были люди. Более того, я вас смею уверить, что...

П.ФИЛОНЕНКО: У кого-то переходный возраст проходит менее заметно, у кого-то сильнее. Нельзя так под одну гребенку "А... У вас все козлы".

С.ВОЛКОВ: Нет-нет, это в фильме. Это вы сказали.

АНГЕЛИНА МОГИЛЕВСКАЯ, психолог: Так это не мы под одну гребенку. Это не вы, девочки, а фильм показывает, что все, действительно, козлы.

П.ФИЛОНЕНКО: Так вы, значит, просто неправильно поняли этот фильм.

А.ЛЁВКИН: Простите, а можно уточнить: что мы обсуждаем? Фильм или отношение к данному возрасту, к данной теме?

А.ГОРДОН: Все. Нет. Ответ в ту сторону был дан. Теперь мы выслушаем ту сторону, которая может ответить лучше даже чем режиссер, потому что они внимательнее смотрели.

И.ДЫХОВИЧНЫЙ: Да. Потому что смотреть на эту картину с такой точки зрения абсолютно непродуктивно, это ничего не дает. Эта картина очень талантливая. А как талантливая картина, она не считывается на уровнях "где плохие, где хорошие". Ее надо смотреть совершенно по-другому. Надо относиться к этим людям, которые там, как к очень близким людям. Хотя, картина жесткая и правильно жесткая, очень точно сформулированная. Любую картину можно разнести. Любовь Феллини, Пазолини и Висконти можно превратить в ничто вот такими разговорами, подробностями: "А вы видели? А где там положительный человек?" У меня такая же была школа. Точно такая же была школа. С диким унижением, с неуважением к человеку маленькому и так далее. В картине пронзительно чувствуется эта нота. И она мигрирует в разных местах – в одних такая, в других такая – она очень разная картина. Она очень талантливая. Это очень редко получается, что у человека талантливо получается талантливая картина. Это очень редко бывает в жизни.

Е.БАРАБАШ: Режиссер Валерия, действительно, очень талантливый человек. И, наверное, даже картина получилась талантливой. Однако, талантливое тоже может не нравиться. Вот, насчет рожи сочинителя. Мне очень хорошо видна эта рожа сочинителя, только это не рожа, а это, знаете, детское лицо. Это лицо ребенка, талантливого ребенка, который говорит: "Я вам сейчас тут всем вставлю, вот смотрите. Вот вам сейчас перед вами поставлю зеркало и смотритесь в это зеркало, любуйтесь на все свои прыщи, угри и так далее".

Это кино, снятое очень молодым человеком, и мне очень бы хотелось, чтобы Валерия в этом не задержалась. Потому что в 24 года можно вставить взрослым за то, что они жрут салат "Оливье" и не хотят никак видеть, что там делают их дети. Я, кстати, очень люблю салат "Оливье", я не понимаю, почему надо так его выставлять как символ этого мещанства. Я просто за всем этим не вижу смысла, честно сказать.

А.ГОРДОН: Нет, в ответ на вопрос "Зачем?"

Е.БАРАБАШ: Вообще, если возникает вопрос "Зачем?", это уже подозрительно. У меня возник этот вопрос "Зачем?" И ответа на него я не получила, кстати.

О.ТРОИЦКАЯ: Ответ на очень странный вопрос дает этот фильм. Иногда так сидишь и думаешь, вот, откуда берутся такие совсем бессмысленные толстые тетки, у которых двое или трое...

Е.БАРАБАШ: Это вы мне?

О.ТРОИЦКАЯ: Нет, извините, ни в коем случае. У которых двое или трое детей, абсолютно куриные мозги, да? Никаких эмоциональных подвижек. Как-то живут, как-то разводятся, как-то снова выходят замуж и люди от них как-то так шарахаются, потому что они люди скучные. В этом фильме показали детство этих теток. Просто и незатейливо. Вот, смотрите. Вот, если вот так, то вырастут они, да? И мы все впали в тяжелое коматозное состояние с криком: "Боже мой! Нам открыли глаза".

Е.БАРАБАШ: Что если так? Если как? Что если как?

О.ТРОИЦКАЯ: И, на самом деле, почему надо смотреть этот фильм? Потому что те, кто через губу говорят: "Вот вам зеркало", всегда лукавят. Они всегда думают.

А.МОГИЛЕВСКАЯ: Это с вашей стороны было это зеркало.

О.ТРОИЦКАЯ: Это не совсем ваше зеркало и не совсем наше зеркало. Это не я говорила, да?

И.ДЫХОВИЧНЫЙ: Жизнь намного чудовищней, чем вы говорите. Она даже не похожа близко на это.

О.ТРОИЦКАЯ: Да. Понимаете, в чем дело? В жизни бывают землетрясения, наводнения, люди ломают руки и ноги, умирают и вообще живут. Что вообще интересно, да?

Е.БАРАБАШ: А с каких пор, я извиняюсь, отражение в зеркале стало произведением искусства?

О.ТРОИЦКАЯ: И, на самом деле, мне кажется, что когда кто-то показывает что-то совсем жизненное, простое и при этом там нет никакой особой художественной идеи, то, может быть, вот это царапнет этих толстых женщин? Может быть, они подумают, что сколько же можно над нами издеваться?

С.ВОЛКОВ: Вопрос-то мой был следующий. Там нет этой художественной идеи, потому что они не догадались ее туда вложить в силу подросткового сознания. Либо это ход. Потому что для меня не очевидно, что они показали: "Живи вот так, и будешь толстой теткой". Вот, я не увидел этого ответа. Они показали примитивную планктонную жизнь, которая ни разу не слышала о том... Вот эта жизнь в лице взрослых и детей. Что есть человечество со своей какой-то культурой, что оно эти вопросы ставило уже много веков, что оно над ним билось. Они этого ничего не знают.

А.ГОРДОН: Вот! Стоп-стоп.

С.ВОЛКОВ: Все. Первобытное сознание.

А.ГОРДОН: Первую тему мы нащупали, все-таки. На это нет ответа в фильме, но сам посыл и возраст режиссера меня заставляет об этом говорить. Кто такие в этом кино конкретном – не вообще отцы и дети, ну, проблему мы знаем, сколько существует, отцы и дети – вот, в этом фильме кто такие отцы и кто такие дети? Отцы родились в одной стране, воспитаны в одной культуре, в одной традиции, в одних ценностях, дети родились в другой стране, не воспитаны никак.

А.КРАСОВСКИЙ: Это неправда.

А.МОГИЛЕВСКАЯ: Это полный абсурд. Все то же самое.

А.КРАСОВСКИЙ: Такая же школа была у вас, такая же и у меня.

А.ГОРДОН: Стоп-стоп. Я заканчивал школу в 1981 году, и мне моя школа очень нравилась. И я очень любил свою школу, я знал почему. Я ставил на место, как все мы тогда, учителей, потому что надо было, оказывается, быть чуть-чуть образованней, чем учитель, чтобы у него не было аргументов тебе ответить. Надо было заниматься тем, что любишь в этой школе, а не тем, чем заставляют тебя. Нужно было дружить с тем, кто рядом, а не с теми, кто вообще мог бы с тобой. Это все, вот, как школа плохая – это все чушь. Гимназия тоже была плохая. Все школы на Земле плохие, если ученик плохой. Я о другом.

Здесь очевидно 2 абсолютно разных мира. Здесь, очевидно, детям не рассказали о том, как можно, нужно и зачем жить. Не рассказали. Забыли. Деньги зарабатывали, туда ходили, сюда ходили, тут продукты дорожали, здесь надо было... Забыли рассказать, зачем жить. Они и живут, как им живется. Я опять высасываю эту проблему из пальца, как и все остальные из этого фильма. Вы правы, здесь не названо ничего. У нас всегда возникает одна проблема с современным кино: все ставят диагноз. Слава Богу, здесь до этого не дошло, здесь только названы симптомы. Здесь даже диагноз не поставлен. И поэтому у нас есть сейчас свобода рассуждать, куда могут привести эти симптомы.

Но прежде чем мы начнем об обществе, я бы хотел о кино. Почему Валерии Гай Германики, молодому режиссеру в голову не приходит в этом фильме обозначить именно вот эти 2 разных мира, 2 разных пространства? Почему она не знает, что ей чего-то главного не досказали?

И.ДЫХОВИЧНЫЙ: Последнее время мы разучились мыслить образами, абсолютно. Никто не мыслит эмоционально. Все считают как счетная машина. С культурой происходит страшная история. У меня эта картина... Я довольно суровый человек. Она меня не то, что тронула. Меня схватило за горло в конце картины. И это сделано очень сложно, это сделано непросто. Это долгая история. И она пришла точно к катарсису.

Почему? - Вот это странно, что она меня задела.А вы все об этой картине рассуждаете как какой-то прокламации, как жить надо. Искусство не отвечает, как надо жить. Оно создает образ, который на вас действует, и вы что-то из этого потом вынимаете. Мы разучились мыслить образно. Это очень образная картина. Там много есть тонких, изящных ходов, которые очень грубо сделаны специально, чтобы не прогнуться перед страшной нашей ... У нас такой дикий вкус появился, такая пошлость кругом, такая фальшь невероятная. Вот эти сериалы кошмарные – совершенно не про нашу жизнь. Совершенно не про эту жизнь.

А.ГОРДОН: Иван, я абсолютно с вами согласен. Я только призываю увести дискуссию в сторону от того, что на безрыбье, мол, и рак рыба.

И.ДЫХОВИЧНЫЙ: Просто я рассуждаю с точки зрения педагогики, что это за картина. Да нельзя ее рассматривать с точки зрения педагогики. Вы сказали про тему нового поколения и старого поколения? Да она там есть точно! Этот отец, который ходит все время... Это абсолютно все есть. И так тонко сделано.

Г.СУКАЧЁВ: Я, может быть, нелепо буду говорить по поводу этого фильма. Но 2 дня назад его посмотрел, и он меня до сих пор очень сильно волнует, я не могу от него отойти. И мне показалось, что этот фильм об очень короткой, маленькой поре в жизни взрослеющего человека. Когда-то это слово называлось "отрочество" - это то, что после детства и перед юностью. Вот эти 2 года, когда девушка будет старшеклассницей в 11 классе, и 15-летние девочки, которые читают записки мальчиков и детское желание записки в кармане. Это абсолютно детская игра, потому что это в детстве пишут. А взрослые люди, которые стали взрослеть всего на 2 года, они уже не пишут никаких записок, особенно маленьким девочкам. Это клятва в вечной дружбе абсолютно детская. И одномоментные поступки, желание секса... Все в этом времени, когда тебе 15 лет.

По-моему, это Строгино. Нет? Я родился в деревне Мякинино, я узнал место, это поблизости. И это потрясающе. Потому что как взрослый человек ты это забываешь, ты обрастаешь какой-то кожей. Потом ты вдруг это видишь, и вспоминаешь вот эту короткую пору перед юностью. И потом меня совершенно потрясло, когда девочка... Там видно кто-то умер, было закрыто зеркало. Девочка открыла это зеркало и она приставила себе такую брошечку и стала смотреть на свой пупочек, как красиво этот пирсинг. И пришел бить ее папа... А у папы, между прочим, хвост. 20 лет назад папа был ровно таким же модным, как она. Ровно таким же. Вот это было. Его били за то, что... И так далее. В этой картине... Она прелестна, она необыкновенно прелестна.

А.ЛЁВКИН: А все тот же вопрос. Вот, мы что сейчас обсуждаем? Вот, если смотреть картину, так, вот, материалистически выражаясь, какого-то приварка нет, добавленной стоимости и добавленного смысла там не возникает. Картина всю дорогу пытается имитировать документалку, да? А, вот, все обсуждают свои воспоминания, все обсуждают свои реакции на то-то и на то-то. Ну, если это сделано как ловушка для того, чтобы народ повелся, очень классно, все получается. Но что мы обсуждаем?

Г.ГЛАДКОВ: Можно я скажу? Самое главное, это то кино...

А.ГОРДОН: Вы драку обещали.

Г.ГЛАДКОВ: Да, потом драка будет….самое главное, что это то кино, которое нас призывает к дискуссии. Искусство – оно действительно не отвечает на вопросы. Оно ставит их. Еще нужно обязательно назвать имена – это Динара Асанова. Ее фильмы "Не болит голова у дятла", "В моей смерти прошу винить Клаву К." Эта традиция у нас есть, этот фильм не на пустом месте возник. И я ждал такой фильм. Это фильмы, которые, действительно, я со всем согласен здесь, и с той, и с этой стороной. Но самое главное, что не вызывает дискуссию. Что мы должны спорить. Они пробуждают мысли. И это такой фильм. Я не знаю, действительно. Я даже не понимаю: был взволновал за многое-многое время.

А.ГОРДОН: А я должен принять ваш эмоциональный порыв и он мне очень нравится. Но необходимо отметить, что здесь любой фильм вызывает дискуссию. Мы о другом. Тут был задан вопрос. Мы что обсуждаем? Мы обсуждаем кино как произведение искусства или мы обсуждаем тему, которая была поднята в этом фильме?

Г.ГЛАДКОВ: Самое главное, что обсуждаем. И горячо.

А.ГОРДОН: Мы неизбежно вначале будем обсуждать тему, потому что тема стара как мир. Потом, надеюсь, мы перейдем к творческим приемам, к тому, как был снят фильм, в чем там правда, в чем неправда. Потому что это ответит на другие вопросы. На вопросы, которые стоят за плоскостью темы и за плоскостью фильма. Давайте пока посмотрим ролик журнала "Сеанс" о теме. Фильм не первый, да.

Комментарий журнала "Сеанс":

В советском кино проблема отцов и детей поднималась часто, но решалась каждый раз по-разному, в зависимости от текущего исторического момента. До войны пока советское государство было молодо, юность гарантировала герою прогрессивные взгляды и правоту. Главным лозунгом страны была фраза: "Коммунизм – это молодость мира, и его возводить молодым", Молодым везде была дорога, а старший для молодого был добрым наставником и лишь в крайних, единичных случаях врагом-ретроградом.

Поколения сливались воедино в общем экстазе борьбы за дело революции и коммунистического строительства. Все изменялось с взрослением строя. По-настоящему конфликт отцов и детей получил развитие в оттепельном кино.

Поколения предъявляли друг другу взаимные счеты и не скупились на обвинения. Отцы увидели в детях сметающий все на своем пути социальный бульдозер. На экранах появились стиляги, хулиганы и прочие Незнайки из Солнечного города. Дети со свойственным юности максимализмом обвиняли отцов в отступлении от идеалов революции и мещанстве.

Впрочем, конфликт редко протекал по одному сценарию. Отцы и дети оказались совершенно разными, слишком далекими друг от друга людьми. Ни по одному вопросу они не могли сдаться без боя. Они ссорились из-за идеологии, из-за любви, из-за взглядов на жизнь. Но в итоге неизменно приходили если не к взаимопониманию, то, хотя бы, к примирению, ведь, детям тоже предстояло когда-нибудь стать взрослыми.

В отличие от советских подростков героини Германики – бунтари без причины. Они куролесят просто так, под действием могучего гормонального взрыва. Германика устраняется от объяснений и мотиваций своих героев. Что, может быть, и верно с точки зрения психологии и биологии, но вряд ли приближает зрителя к осознанию сути современно конфликта между родителями и детьми, по-видимости столь серьезного, что дети в финале только и могут, что послать родителей на 3 буквы.

А.ГОРДОН: Итак. Вот, я чувствую, что этот фильм не только про зверьков. Ну, вот, чувствую просто, каким-то там незабытым еще чувством. Но в тот же момент у меня возникает ощущение, что меня обманывают, что, все-таки, только про зверьков. Помогите разобраться.

О.МЫСИНА: Простите, а про каких зверьков вы говорите?

А.ГОРДОН: Ну, про тех, кого играют девушки.

О.МЫСИНА: Можно я тогда скажу? Это 3 юные длинноногие тонкие девицы, у которых есть ощущение, что они должны быть центром вселенной. Так ведь? Правда? И это так естественно.

А.ГОРДОН: Они не очень с вами согласились, по-моему.

О.МЫСИНА: И фильм начинается с того, что они хоронят любимое животное. Фильм начинается со смерти любимого существа, которое они предают земле. И в этот момент – я сейчас говорю уже об этом фильме, как о произведении искусства, хочу вернуться к этой теме не с точки зрения какой-то фальшивой морали, или как надо поступать, или как не надо поступать. Эти занудные фальшивые вопросы, которые не отвечают на коренные вопросы человека: "Что такое жизнь?" и "Что такое смерть?" А в этом фильме эти вопросы стоят.

А.ГОРДОН: А с каких пор не отвечают-то?

О.МЫСИНА: Кто не отвечает?

А.ГОРДОН: Вот эти занудные вопросы. С каких пор не отвечают на...

О.МЫСИНА: Александр, позвольте мне вернуться к нити моего рассуждения. Итак, они хоронят кота.

А.ГОРДОН: Или кошку.

О.МЫСИНА: И смерть – она вызывает... Всякая смерть. Вспомните: смерть вашего друга или смерть...

А.ГОРДОН: Да я сам двух котов похоронил, не рассказывайте.

Е.БАРАБАШ: И пятерых рыбок, между делом так.

О.МЫСИНА: Вспомните, что происходит на поминках? Вспомните. Люди начинают знакомиться, в них пробуждаются какие-то эротические чувства, они начинают заново жить, когда начинаются поминки. Не так ли? Я что, сейчас обманываю, вру? Это правда. Да, они начинают жить.

А.ГОРДОН: Ну, про эротические знакомства на поминках я, пожалуй... У меня опыта нет, но вообще то, что это возвращение к жизни, да.

О.МЫСИНА: Это возвращение к жизни. А что такое жизнь? Это и есть человек. Человеку свойственно в это мире все! И я считаю, что в этом фильме нет как такового конфликта между родителями, обычного конфликта между родителями, между поколениями. Здесь есть мир, здесь есть другой космос, здесь есть другой язык, на котором говорят эти люди, говорят эти дети. Им этот язык понятен. Они вырабатывают свой, птичий язык. Мне этот фильм безумно интересен, он задает колоссальные вопросы, на которые я еще пока не могу ответить.

А.ГОРДОН: Валерия, по-моему, сейчас ошарашена вашей трактовкой, потому что она ничего подобного не имела в виду. Мне просто так показалось.

С.ВОЛКОВ: Вы знаете, рождается такое глубокое удивление, когда я слушаю уважаемую мною противоположную сторону, где вы живете все? Вы рассказываете как об откровении о примитивных вещах, так, как будто бы вы сами явились... Вы что, не слышали этой лексики нигде? Впервые вы узнали?

О.МЫСИНА: Нет-нет, конечно, слышали.

С.ВОЛКОВ: В вашем мире на похоронах возникают эротические чувства. Я не знаю, где этот мир, я в нем не живу. Я понятия не имею. Когда я вас слушаю, деятели искусства, мне становится немножко странно, потому что я пришел из школы, где мы общаемся с детьми.

О.МЫСИНА: Знаете, мне, например очень повезло...

С.ВОЛКОВ: Мне хочется назад немедленно – там хорошо, мы не обсуждаем этих тем.

О.МЫСИНА: Мои педагоги, например, были личностями. На уроках географии мы общались с человеком, который сам ездил по горам, по океанам, знал, про что он говорит. И мы обожали, были все влюблены в этого человека.

А.ГОРДОН: А кино причем?

О.МЫСИНА: Я говорю о мире этого фильма, о своем восприятии.

Г.ГЛАДКОВ: А наш учитель географии поймал с указкой, когда мы пили из горла, говорит: "Как вы смели пить без меня?"

А.ГОРДОН: А наш учитель географии... А наш учитель географии произносила "Волгодонск" так, что хотелось повеситься. И что? Причем здесь кино-то, ребят? Ну, мы же о кино говорим.

А.МОГИЛЕВСКАЯ: Потому что в той школе, в том фильме, наверняка, там тоже есть такие учителя, которые, действительно, отдают всю душу детям. Вы скажите, вы были 15-летней или 16-летней? Вы начинали в 15, в 14 лет курить? Вы пробовали выпить?

А.ГОРДОН: Я – да.

А.МОГИЛЕВСКАЯ: Вы что-то пробовали? Все мы были. Я пробовала. Посмотрите, я тоже пробовала свою маму запугать. Вот, посмотрите, я тоже резала. И мне было 15 лет. Потому что мы не умереть хотели, а мы хотели напугать. Вы понимаете? И когда мы живем все время в страхе, который мы тиражируем, мы забываем о любви, поймите. И этот фильм не показал мне, где же там любовь. Покажите? Папа, который вдруг сказал: "Мы тебя все равно любим", а его за это послали? Ну, это, может быть, единственное. Маленький-маленький...

О.МЫСИНА: Его не за это послали. Девочку били на глазах! Девочку избивали на глазах всей школы.

А.МОГИЛЕВСКАЯ: А девочка провоцировала вовсю.

А.КРАСОВСКИЙ: Существует очень простая история, вот, она Ваней была озвучена, когда Иван Владимирович говорит: "На общем фоне, который происходит вокруг нас…". Да, Иван Владимирович, на общем фоне, если, действительно, все сравнивать с фильмом "Флешка" и с фильмом "Меченосец", то это Антониони. Но сравнивать надо не с этим, проблема же в другом. Мы все живем в некоем художественном контексте. Существует Гас Ван Сент, который снимает фильмы за эти же самые бюджеты. Существует Альмодовар, который снимает фильмы за эти же самые бюджеты на тот же самый Кодак.

И.ДЫХОВИЧНЫЙ: Если вы говорите о том, какой художественный смысл эта картина имеет, то я тогда прибегу к аргументации простой. Абель Феррара – довольно занятный режиссер, Антон Корбайн – фигура. Сорокин – писатель, тоже фигура. Они все дали этой картине одну из четырех премий, мы выделили эту картину как картину очень пронзительную, как картину абсолютно художественную. Они оценили этот фильм. И это люди, которые не жили в этой стране, никогда не ходили в эту школу.

А.КРАСОВСКИЙ: Особенно Владимир Георгиевич Сорокин.

И.ДЫХОВИЧНЫЙ: Владимир Георгиевич Сорокин? А что у вас там? Поругались как-то?

А.КРАСОВСКИЙ: Ходил в токийскую школу, что ли? Ну, то есть, это совершенно не аргумент. Вообще, это не очень аргументированно. "Мы дали премию", - говорите вы.

Е.БАРАБАШ: Ну, вообще, странный аргумент: "Сорокину понравилось".

А.КРАСОВСКИЙ: Ну, дали вы премию – и что?

И.ДЫХОВИЧНЫЙ: Ну, ему понравилось, и хорошо. А вам не понравилось, плохо. Вот все. Вот, кончается на этом аргументация. Вы не правы.

Е.БАРАБАШ: Я сейчас начну ненавидеть за это Владимира Сорокина, хотя...

И.ДЫХОВИЧНЫЙ: Да вы и так его ненавидите – это точно вы его ненавидите. Вы его заранее ненавидите. Я знаю, что вы не любите.

Е.БАРАБАШ: Это мой любимый писатель.

И.ДЫХОВИЧНЫЙ: Ну, потому что вы так говорите. Вы про жизнь говорите как про учебник. Жизнь – она настолько мудрее и настолько коварнее, чем вы говорите, что даже это нельзя...

Е.БАРАБАШ: Во-первых, я ничего не успела сказать.

И.ДЫХОВИЧНЫЙ: Понимаете, вы говорите как мой завуч в школе. Точно.

Е.БАРАБАШ: Я?

И.ДЫХОВИЧНЫЙ: Да! Мой завуч, у него была точно такая же: "Что?!" И била себя в грудь.

А.ГОРДОН: Стоп-стоп-стоп.

И.ДЫХОВИЧНЫЙ: Знаете, какая-то... Вы все забыли!

А.ГОРДОН: Стоп. Мы опять говорим не по существу. Мы говорим не о фильме, мы говорим о наших собственных позициях в жизни, которые выявляет этот фильм так или иначе. Я с удовольствием на эту тему поговорю после того, как мы обсудим фильм. А мне главное что узнать? Честный – не честный?

И.ДЫХОВИЧНЫЙ: Да абсолютно честный.

А.ГОРДОН: Талантливый – не талантливый? Почему абсолютно, когда есть люди, которые говорят: "Да это – это абсолютная конъюнктура западного фестиваля". И фамилии, которые вы перечислили, которые дают призы, тому лишнее подтверждение. Давайте о фильме.

И.ДЫХОВИЧНЫЙ: Давайте о фильме.

А.ГОРДОН: Пожалуйста, да.

О.ТРОИЦКАЯ: Слушая всех с большим изумлением, потому что я понимаю, что можно, конечно, дискутировать вопросами: "А вы в 15 лет к губам подносили?" Ну, если кто-нибудь скажет: "Нет", ну, ребята, это особый случай в нашей истории. Но скажите мне, пожалуйста. Эти учителя, которые появляются в фильме, нудные учителя, которых в советском кино было на пятачок кучок, вот, простите. Вот такие были в советском кино всегда, когда показывали плохого учителя. Поэтому такой сильный отзвук здесь. Такие родители в каждом советском фильме появлялись.

Поэтому, на самом деле, с моей точки зрения, фильм – не шедевр, прямо скажем. Искусством сильно не блещет. Снят профессионально, хорошо, аккуратно, играют девочки хорошо.

А.ГОРДОН: А зачем?

О.ТРОИЦКАЯ: А зачем смотреть?

А.ГОРДОН: Нет. Зачем он снят-то? Вот чего там у Валерии болело в этот момент? Я пытаюсь понять.

О.ТРОИЦКАЯ: Вы знаете что? А я думаю, что у нее было ощущение, что она или каждый день или через день это видит. Можно сделать, в принципе, такую четкую картинку и показать.

А.ГОРДОН: А зачем?

О.ТРОИЦКАЯ: А потому что интересно, а потому что ошарашит, а потому что сейчас направление документального театра, документального кино идет по пути воспроизведения реальной жизни. Это сейчас берется, это поддерживается во всем искусстве на Западе. Чем больше шока, тем...

Г.ГЛАДКОВ: А "Мой друг Иван Лапшин"?

А.ГОРДОН: "Мой друг Иван Лапшин" весь абсолютно от начала до конца от любви к отцу. И от некоего комплекса от того, что отец остался в тени сына, что отец менее талантливый и знаменитый, чем сын. Весь фильм на этом. Есть фильм, где человек уронил себе на палец молоток, да у него так болит, что он кино на эту тему снимает. Есть, наоборот. Есть люди высокого интеллекта, которые говорят: "Дай-ка мы сейчас поставим вот это и это, пусть они сравнивают. А мы в это время отрефлексируем сознание общества". Есть и такие. Но я не понимаю, кто такой режиссер Валерия Гай Германика? Она от чего? Какие предпосылки?

И.ДЫХОВИЧНЫЙ: А я понимаю.

А.ГОРДОН: Вот объясните, я же это прошу.

Г.ГЛАДКОВ: Я тоже не понимаю, но я восхищаюсь, потому что, ведь, надо в душу к нам проникнуть и поджечь. А чего с ней церемониться? Вот про что кино.

А.ГОРДОН: Через несколько минут мы продолжим обсуждение фильма Валерии Гай Германики "Все умрут, а я останусь". Оставайтесь с нами.

ОБСУЖДЕНИЕ. ЧАСТЬ ВТОРАЯ (видео)

А.ГОРДОН: В программе "Закрытый показ" на Первом канале у нас пока никак не получается всерьез начать обсуждение фильма Валерии Гай Германики "Все умрут, а я останусь", поскольку пока идет выяснение отношений. Мы разделились на 2 лагеря по пока непонятному мне принципу. Я попытаюсь его сейчас сформулировать, а вы будете его опровергать, наверное. Искусство с точки зрения одних это некое предъявление нам собственных комплексов, ну, зеркало то самое, которое тем богаче, чем больше у нас комплексов. Мы их насыщаем, мы возвращаем туда и получаем в ответ готовый продукт, вот такой, дорогой нам. Та сторона, что напротив сидит, говорит: "нет, искусство, все-таки, должно обладать в разные времена разными функциями". Кроме того, что мир воссоздается достаточно реальный и узнаваемый, в нем должны быть некие надзаконы, которые мы должны считывать. Так я говорю или нет?

С.ВОЛКОВ: Я думаю, что не совсем так мы разделились, а разделились вот на какие 2 группы. Наши оппоненты – они очарованы вещами, которых в фильме нет.

А.ГОРДОН: Хорошее слово "очарованы", да.

С.ВОЛКОВ: Которых в фильме нет и которые они придумывают в силу своего культурного контекста. Вот, как эти герои фильма не подозревают о том, что было человечество со своей культурой, взлетом, падением и этими вопросами, задававшимися тысячи раз, так сегодня я на программе понял – а, может быть, ложно понял, потому что вы еще молчите – что ровно этим же бекграундом обладают сами создатели этого фильма. Они ничего не подозревают о том, о чем вы им сейчас рассказываете. Я бы на их месте это все записывал, потому что дальше в пресс-конференциях и на разных премиях они бы это выдавали за свое, туда заложенное. Потому что это жизнь, которая показана там, потому и не отрефлектирована, потому и создает ощущение вот этого первобытного планктона, что они не догадались сами, что это надо сделать. Они изнутри смотрят. А для этих тем – и вы вспоминали Динару Асанову, вы, наверное, вспомните Ролана Быкова, вы вспомните "Дорогая Елена Сергеевна", вот здесь показывали этот фильм – для этих тем надо быть в дистанции, а не снимать изнутри. Ну, конечно, одна амеба обиделась на другую и все мы посмотрели, очень хорошо. Что дальше-то? Для нас не хватает этой дистанции.

Г.ГЛАДКОВ: Это сказка. Вы знаете, какие финалы у сказок Шарля Перро? Финалы такие: "Спящая принцесса" - он ее поцеловал, она проснулась. Потом они поженились, потом мать-людоедка стала гоняться за зятем, чтобы сожрать его. И вторая половина вот такая чудовищная. Это та же сказка.

А.ГОРДОН: Нет, то другая сказка: он ее поцеловал, она проснулась и послала его на три буквы. Да.

Г.ГЛАДКОВ: Эта сказка заставляет думать.

А.ГОРДОН: У меня к вам конкретный вопрос: вы этих девочек полюбили за кино?

Г.ГЛАДКОВ: Вы знаете, я полюбил это поколение, скажу так. Их нет. Вот, удивительно. Их нет, может быть, я об этом не думал, но ту бурю эмоций, которые они во мне заложили... И я увидел, что в нашей культуре, в кино есть талантливые люди. И что бы они дальше ни сняли...

А.ГОРДОН: Погодите. А какое поколение-то? Вот, девочки старше героинь, которых они играют – это не секрет. Но какое поколение полюбили? Тех, кто создают этот мир или тех, кто в нем живут?

Г.ГЛАДКОВ: Тех, кто в нем живут.

А.ГОРДОН: Вот их?

Г.ГЛАДКОВ: Да.

А.ГОРДОН: Тогда у меня есть вопрос к представителю поколения. Вам сколько лет?

ЗРИТЕЛЬ: Мне 16.

А.ГОРДОН: Скажете нам несколько слов?

ЗРИТЕЛЬ: Ну, в нем есть что-то от правды, что-то нет. Мы все пробовали, конечно, курить, мы все пробовали пить, это есть на самом деле. Но в этом фильме очень много жестокости, которой, на самом деле, нет. У нас у всех прекрасные родители. Я думаю, все с этим согласятся, что мало у кого есть такое отношение. В нашей школе этого нет. Я, может быть, в чем-то не права. Может быть, у кого-то это было такое. Но в наших школах, у моих друзей никогда такого не было.

А.ГОРДОН: А про что кино-то? Скажите мне, про что кино?

ЗРИТЕЛЬ: Вот, саму суть я особо не поняла. Да, они подготавливаются к балу, к этой вечеринке. Но зачем?

А.ГОРДОН: Слушайте, вы как-то деликатно дискотеку называете балом. Вы в какой школе учитесь? Скажите мне честно.

ЗРИТЕЛЬ: Ну, просто непонятно, для чего они все это делают. Столько жестокости, чтобы пойти и просто отдохнуть?

А.ГОРДОН: Понятно. Сколько вам лет?

ЗРИТЕЛЬ: 19.

А.ГОРДОН: Говорите.

ЗРИТЕЛЬ: Вы знаете, фильм для меня абсолютно ни о чем. Мы видим только то, что нам показывают. И даже наши собственные размышления, если даже выходят за грань того, что нам показывают в фильме, того, что нас заставляют видеть. Я считаю, что это неправда.

А.ГОРДОН: Понятно. Как вас зовут?

ЗРИТЕЛЬ: Здравствуйте. Меня зовут Ирина.

А.ГОРДОН: Вам сколько лет?

ЗРИТЕЛЬ: Мне 18 лет, я еще не так далеко ушла от девушек, которых они играли.

А.ГОРДОН: По возрасту?

ЗРИТЕЛЬ: Да, по возрасту. И мне хотелось бы сказать, то, что мне показалось абсолютно надуманными диалоги. Порой вызывало, не знаю, приступы смеха, на самом деле, некоторые ситуации. Настолько неестественно. Ну, где можно увидеть таких девочек, которые в 16 лет общаются, ну, как 8-летние дети порой? Вот что я хотела сказать.

А.ГОРДОН: Понятно. А, вот, что вы были готовы сделать ради дискотеки в школе?

ЗРИТЕЛЬ: Я не ходила на школьные дискотеки.

И.ДЫХОВИЧНЫЙ: Так это другая история!

А.ГОРДОН: Почему?

ЗРИТЕЛЬ: Мне это было не очень интересно, наверное.

А.ГОРДОН: Понятно. Вот здесь есть молодые люди, которые видели кино и у которых есть своя точка зрения?

ЗРИТЕЛЬ: Константин, мне 23 года.

А.ГОРДОН: Возраст режиссера.

ЗРИТЕЛЬ: Практически. Но я могу сказать, что... Я не знаю, в каких школах учатся девушки, которые говорили до меня. Я учился – ну, я живу в спальном районе и учился в абсолютно обычной общеобразовательной школе, бесплатной, без всяких дотаций и обычной школе. Директор пил, ну, в общем-то, как и половина учителей. И я могу сказать, что тут довольно все реально. То есть, как бы, у меня было примерно то же самое. Это был примерно 1999 год. Но я видел этих девочек. Да, конечно, это не все девочки, но очень много.

А.ГОРДОН: А вы с ними дружили, с этими девочками?

ЗРИТЕЛЬ: Нет, нет.

А.ГОРДОН: Почему?

ЗРИТЕЛЬ: Когда мы там пили где-то, если вдруг во дворе, то пересекался.

А.ГОРДОН: А почему не дружили?

ЗРИТЕЛЬ: Ну, потому что у меня были знакомые, которые были немножко поумней.

А.ГОРДОН: Понятно. Вы хотите что-нибудь сказать?

ЗРИТЕЛЬ: Меня, на самом деле, очень удивляет... Не удивляет, вообще видно очень во многих людях снобизм, с которым люди говорят: "Вы знаете, я не ходил на эти школьные дискотеки".

А.ГОРДОН: Можете даже микрофоном ударить – впереди сидит.

ЗРИТЕЛЬ: Да, я тоже, я редко посещала школьные дискотеки. Я не курила и не курю, и не пробовала травку и пью не много. Но при этом, почему нужно говорить, что эти девочки хуже? Они есть и это нужно видеть, это нужно понимать, это нужно обсуждать, в конце концов. Не факт, что они пойдут дворниками, толстыми тетками, продавщицами станут. Они могут быть очень успешными людьми.

А.ГОРДОН: А вы такая девочка? Нет?

ЗРИТЕЛЬ: Я не была такой.

А.ГОРДОН: А почему?

ЗРИТЕЛЬ: Ну, может быть, воспитание другое. Мне повезло с семьей.

А.ГОРДОН: О!!! А я-то, дурак, с этого начал. Я-то, вот, абсолютно с этого же начинал! Почему перехватывает горло у взрослых людей, которые смотрят этот фильм? Да это чувство вины. И у меня перехватило. И я знаю, за что. И эти девочки, и этот фильм никакого отношения к этому не имеют. Если бы я прочел статью на эту тему, если б я увидел подборку фотографий со школьной дискотеки или просто кто-нибудь шепнул ночью на ухо имя дочери, которую я редко вижу, к сожалению, у меня также перехватило бы горло. Опять, получается, что создано некое пространство, куда каждый погружает свою совесть, вынимает ее оттуда не очень чистой. Ну, мы взрослые, что нам делать? Что это? Это, действительно, счет поколения, который нам предъявлен? Что это?

А.КРАСОВСКИЙ: Да ничего это. У меня абсолютно ощущение, что мы сидим сейчас в 1986 году в студии 13 этажа и обсуждаем фильм "Взломщик" или "Плюмбум". "Это правда. Правда!" – говорят одни. Потом встает пионерка и говорит: "Нет, это неправда. В моей школе такого не бывает". Иван, мы говорим именно про правду. И то, с чего вы начали, это правда. Что это правдиво, говорит Иван Дыховичный. Да, правда это. Да не только это правда. Я сегодня открываю газету, а там у матери одного сына убили, а у другого органы продали – вот это тоже правда.

И.ДЫХОВИЧНЫЙ: Жизнь намного чудовищней, чем эта картина.

А.КРАСОВСКИЙ: Конечно! Конечно, безусловно!

И.ДЫХОВИЧНЫЙ: Это очень деликатная картина по отношению к этой теме.

А.КРАСОВСКИЙ: Конечно! Зачем же мы говорим об этом час уже?

И.ДЫХОВИЧНЫЙ: Поэтому это талантливая картина.

А.ЛЁВКИН: Вы знаете, в чем дело? А в чем она не дотянута? На самом деле, это комедия положений недоделанная. Они, вообще, смешные.

Г.СУКАЧЁВ: Можно я скажу, какие здесь положения? Мы говорим о родителях девочки, которые ее бьют, а потом она их посылает. Ну, посылает – это просто слова, она становится старше. То есть ее бунт превратился в ее следующую жизнь, теперь все изменилось. Что происходит с папой и с мамой? А бьют они ее так с рождения, у них привычка ее бить. Вот, без всякой на то мотивации: "Ты – ребенок, мы тебя будем лупить". Конечно, это происходит каждый день в подавляющем большинстве семей. Конечно, мы можем сказать, так оно и происходит. Но важнее то, что, вот, они ее бьют-бьют-бьют как маленького ребенка... Между прочим, это было в "Маленькой Вере" отчасти. И в один прекрасный момент эта девочка оказывается не ребенком, детство кончилось.

А.КРАСОВСКИЙ: То есть абсолютно цитаты из фильма "Красота по-американски". Абсолютная цитата.

И.СУКАЧЁВ: Конечно. Конечно.

А.ГОРДОН: Ребята, ну, опять не о том. При всем уважении к высокому собранию, мы опять не о том. Сидит молодое, действительно, молодое поколение. Вот, они молодые. Вот, они только что из этого возраста вышли. Что я должен ожидать, когда я включаю фильм с названием "Все умрут, а я останусь"? Я должен ожидать бессмысленный и беспощадный молодежный бунт против чего-то. А что я вижу на самом деле? Я вижу бешенство гормонов, которое в это время начинается. Я вижу зверьков, у которых нет осознанного бунта, которые не могут сформулировать, против чего они и за что они.

А.КРАСОВСКИЙ: Потому что это фильм детский, снятый про детей. То есть это не фильм поколения отцов и детей, как говорили вы, Александр Гарриевич. Это фильм детей, снятый про детей. Здесь нет этого конфликта, здесь нет отцов. Здесь отец и мать, и еще одна мать. У другой девочки вообще нет никого. Это декорация. Это декоративные персонажи. Это фильм себя про себя. Вот сидит Гай Германика. Зачем мне укладка, я – панк. Это фильм про себя, а не про них. И поэтому не надо ждать ответа на какие-то вопросы, и не надо ждать бунта против чего-то. Потому что бунт против чего-то появляется позже. Позже появляется 1968 год, позже появляются студенческие революции. В школе бывает революция только 9 "Б" против 9 "А". Все. Люберцы.

О.ТРОИЦКАЯ: А скажите, пожалуйста... Можно? Скажите, пожалуйста, уважаемые оппоненты, а почему до такой степени не интересно, когда она про себя вот это делает?

А.КРАСОВСКИЙ: Мне это не интересно, потому что у меня было то же самое.

О.ТРОИЦКАЯ: А мне интересно, как она себя в этом видит? А мне интересно, как она эту реальность чувствует?

И.ДЫХОВИЧНЫЙ: Возьмите журналы, смотрите другую реальность.

О.ТРОИЦКАЯ: И она, на самом деле, будущее кинематографа.

И.ДЫХОВИЧНЫЙ: А мне интересно про это смотреть.

Г.ГЛАДКОВ: Вот я от имени зрителей хочу сказать, что, что бы они дальше ни сделали, я как только услышу фамилии этих людей, я сразу побегу покупать билеты. Понимаете? Все. Что они сделали, я не могу до конца понять. Но это что-то талантливое. То есть у меня будет в Топе №1. Вот что они со мной сделали.

С.ВОЛКОВ: Раз они талантливые, Григорий, раз им многое дано, значит, они должны чувствовать свою ответственность и расти. Потому что если они всю жизнь будут бессознательно вот так вот имитировать, копировать, у них будет блистательно получаться.

Г.ГЛАДКОВ: Они будут расти, они интеллектуальные.

С.ВОЛКОВ: Мы им желаем этого роста. И мы тоже их готовы увидеть в других прекрасных ролях, потому что они играют хорошо.

Г.ГЛАДКОВ: В нашем кино появилось чудо.

С.ВОЛКОВ: Но я боюсь, что они не догадались пока еще, что они...

А.ГОРДОН: Вот у меня вопрос к режиссеру. Валерия, скажите, пожалуйста, чем этот художественный фильм отличается от документального? Почему вам не хватило средств документального кино для того, чтобы рассказать ту же историю с большей достоверностью с некоей дистанции?

В.Г.ГЕРМАНИКА: Ну, для меня это принципиально другой уровень работы над документальным кино и над игровым.

А.ГОРДОН: А в чем принцип различается?

В.Г.ГЕРМАНИКА: Различается в том, что я когда-то могла очень легко снять такой документальный фильм. Но это был бы подло с моей стороны.

А.ГОРДОН: Почему?

В.Г.ГЕРМАНИКА: Потому что я ушла из документального кино, потому что я должна была их провоцировать на эти действия. И у меня герой играл ту эмоцию, которую он проживал в реальном времени, да? В документальном кино. А здесь актеры профессиональные, у нас профессиональные отношения и они воплощают как бы меня. Я разложила себя на трех этих девочек.

А.ГОРДОН: Вот за эти слова я готов расцеловать режиссера. Почему? Потому что в наше время, когда никто не стесняется в документальном кино делать постановочные подставы, когда все эмоции персонажей реальным прописываются, когда камера ходит за ними день и ночь как за этими бедными животными в той же прерии, режиссер вдруг говорит: "А я на этом материале не смогла. Мне нужно было расписать, чтобы сделать это отвлеченным, отстраненным". Замечательно. Я с вами согласен, готов вас за это расцеловать.

Следующий вопрос. А чего же вы дальше-то не пошли тогда? Почему вы чуть-чуть не увеличили дистанцию, чуть-чуть не дали больший зазор между вами, расписанной на трех девочек, и вами демиургом, вами, создающим или воссоздающим этот мир. Во имя чего?

В.Г.ГЕРМАНИКА: Я поняла, да. Просто я выбрала этот метод работы и такую камеру, когда я являюсь, как бы, одной из героинь. Я там с ними, внутри ситуации, а зазора – ну, честно, я не могла дать. Потому что я выбрала именно эту тему, потому что это кино ближнего круга. Я могу рассказать о себе, это мой способ общения с миром.

А.ГОРДОН: Скажите мне, пожалуйста. Вот, если я высоким словам вдруг открою дорогу. Это исповедь?

В.Г.ГЕРМАНИКА: Ну, для меня каждое мое кино – это исповедь.

А.МОГИЛЕВСКАЯ: А скажите, пожалуйста. Фильм о подростках. Вы скажите, вы за подростков или против?

А.ГОРДОН: Нет. Режиссер только что нам сказала, что фильм не о подростках, а о ней.

А.МОГИЛЕВСКАЯ: Ну, она-то как подросток.

А.КРАСОВСКИЙ: Валерия, вы за себя или против? Вот такой вот вопрос задает психолог.

А.МОГИЛЕВСКАЯ: Да. Вы за себя или против?

Г.ГЛАДКОВ: Против кого вы дружите?

А.ЛЁВКИН: А можно еще вопрос задать? Если это про вас, зачем вам сценаристы?

В.Г.ГЕРМАНИКА: Потому что я не умею писать сценарий, у меня другая профессия. Сандрик с Юрой Клавдиевым – они очень хорошо понимают меня, они могут мою мысль на бумаге воспроизвести. Так просто проще работать. А кино игровое – оно требует хорошего, крепкого сценария.

А.ГОРДОН: Валерия, скажите, пожалуйста, а вы хотели успеха? Вот такого фестивального, нормального, человеческого?

В.Г.ГЕРМАНИКА: Я очень хотела успеха.

А.ГОРДОН: А вы чего-нибудь делали для этого? Вот, честно только?

В.Г.ГЕРМАНИКА: Я для этого очень много работала.

А.ГОРДОН: Нет, я имею в виду, вам знакомы какие-нибудь рецепты успеха на фестивале?

В.Г.ГЕРМАНИКА: Рецепты успеха? Ну, я не знаю. Я очень люблю слушать, учиться, когда слушаю разных людей.

А.ГОРДОН: Не отвечаете на вопрос сейчас. Вам знакомы рецепты построения кинематографического произведения, которое будет заведомо успешным на фестивале?

В.Г.ГЕРМАНИКА: Ну, у меня процесс роста. Отчасти знакомы, отчасти нет.

А.ГОРДОН: Вы пользуетесь этими приемами или нет?

В.Г.ГЕРМАНИКА: Пользуюсь иногда.

А.ГОРДОН: В этом фильме пользовались?

В.Г.ГЕРМАНИКА: В этом фильме?.. Ну, он так, инстинктивно был сделан. Я сейчас точно не могу сказать, пользовалась ли я. Но отчасти, наверное, да.

А.ГОРДОН: То есть это немножечко, чуть-чуть, но коммерческая исповедь получается?

В.Г.ГЕРМАНИКА: Коммерческая?

А.ГОРДОН: Ну да, оно так выходит.

В.Г.ГЕРМАНИКА: Нет, наверное, она не очень-то коммерческая.

А.ГОРДОН: Ну как? Если вы пользуетесь приемами, которые необходимы для достижения успеха в современном пространстве фестивалей...

В.Г.ГЕРМАНИКА: Ну, для меня достижение успеха – это сделать хорошее кино. А хорошее кино я могу сделать, только пользуясь ремеслом каким-то, которое я имею.

А.ГОРДОН: А как вы понимаете, хорошее вы кино сделали или плохое?

В.Г.ГЕРМАНИКА: Я инстинктивно это чувствую.

А.ГОРДОН: А, вот, все эти мнения вам?..

В.Г.ГЕРМАНИКА: Мне очень важны все мнения. Я же говорю: у меня процесс роста. И я больше всего сейчас на свете хочу снять другое кино, которое будет на уровень выше, на ступеньку новую подняться какую-то.

А.ГОРДОН: Кого вы считаете учителем своим?

В.Г.ГЕРМАНИКА: Учитель? Ну, один есть, Марина Александровна Разбежкина. Она со мной познакомилась в 18 лет – это был первый человек, который вступил со мной в адекватный диалог. Меня никто никогда так из учителей из моих не слушал, не общался со мной.

А.ГОРДОН: А Толстунов вмешивался в процесс?

В.Г.ГЕРМАНИКА: Ну, он иногда советовал, давал какие-то советы. Но всегда говорил, что "вы можете со мной не согласиться".

А.ГОРДОН: Часто соглашались?

В.Г.ГЕРМАНИКА: Нет, не часто, по-моему.

А.ГОРДОН: Спасибо. Мы прервемся, а потом когда вернемся, обсудим остальное.

ОБСУЖДЕНИЕ. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ (видео)

А.ГОРДОН: В "Закрытом показе" на Первом канале фильм Валерии Гай Германики "Все умрут, а я останусь" вызывает ожесточеннейшие споры. Причем, не столько фильм, сколько, видимо, тематика и подход к созданию фильма. Оказалось, что мы впервые присутствуем на премьере, где между автором, действующим лицом никакого зазора нет. Что это какой-то рассказ достаточно взволнованный от первого лица, и я не понимаю до сих пор, почему меня этот рассказ не убеждает.

А.КРАСОВСКИЙ: Не убеждает или он не интересен? Вот, очень важно.

А.ГОРДОН: Он интересен, но настолько, насколько интересно любое исследование, ну, живых организмов. Или полуживых.

А.КРАСОВСКИЙ: То есть вы не можете эту ситуацию экстраполировать на себя?

А.ГОРДОН: Особенно во взаимодействии. Нет, не могу. Но дело не в этом. Я пытаюсь туда проникнуть, искренне пытаюсь проникнуть, потому что мне важно некое сочувствие. Именно сочувствие – не сомыслие, не единомыслие, а сочувствие. А меня не пускают туда. Меня посылают на три буквы с первого до последнего кадра. И я хоть и пытаюсь оправдаться: "Ребят, да я не такой, да я же..." Хотя, может, и такой, да? Но это явлено не в конце, меня не в конце послали, а в начале. Так, чего же я тут буду делать-то?

А.КРАСОВСКИЙ: То есть вы, все-таки, чувствуете себя на месте родителей, вот этой мебели.

А.ГОРДОН: Наверное, скорее, на месте родителей, да. Может быть, это меня не пускает туда, не знаю. Мы сейчас психоанализом Гордона заниматься не будем. Первый ряд – он у нас обильный, широкий. Свет в зал. Елена Фанайлова, пожалуйста.

ЕЛЕНА ФАНАЙЛОВА, критик, поэт: Ну, слава Богу, в конце предыдущей части дошли до драматургии. Я бы хотела сказать, что, все-таки, здесь находятся Клавдиев и Родионов, заслуга которых в создании драматургии этого фильма кажется мне несомненной, равно как и те манипуляции, которым меня как зрителя подвергают 2 этих чрезвычайно талантливых, я бы даже сказала ловких автора. Оба они – лидеры новой драмы, а это драматургия, которая занимается такого рода проблематикой, то есть предъявляет новую документальность в очень близком приближении. И та операторская работа, которую, безусловно, блистательно демонстрирует Алишер, она является имитацией того, как это принято в фестивальном движении, это первое. Это документальная часть. И эта документальная часть меня, скорее, убеждает в отличие от вас, Саша, потому что я знаю предыдущие Лерины работы – это наблюдения за ровесницами, младшими какими-то существами. И это почти такая антропологическая вещь. И это очень модная вещь. И это делает эту работу абсолютно коммерческой, фестивальной. Но у меня есть 2 претензии драматургического порядка, или, возможно, это не было решено в работе с актерами: я чувствую, как мной манипулируют. Как раз те чудесные сцены, о которых с таким увлечением говорили защитники, а именно смерть кота или кошечки и избиение девочки, главной героини родителями – вот, они, безусловно, заставляют ей сочувствовать. Мне как зрителю просто не оставляется выбора. И мне кажется, в этом состоит обман этого фильма.

А.ГОРДОН: Сопереживай, гад, да.

Е.ФАНАЙЛОВА: Да. Я не считаю, что манипуляция в искусстве – это дурно. Но я бы хотела обратить на это ваше внимание. Потому что для меня вопрос в соотношении реального и нереального, правдивого и неправдивого – он где-то в этой зоне заложен. И если говорить о достоинствах драматургии, то там, безусловно, блистательная сцена предательства. Вот, эта сцена решена очень убедительно, для меня это ключевая сцена в этом фильме. Дальше для меня не важно, что будет с девицами – понятно, что они закончат плохо.

Вот это представление подростковой психологии, когда люди еще не умеют делать моральный выбор, и неизвестно, научатся ли они его делать. И вот эта определенная катастрофа, которая там заключена, вот это, мне кажется, сделано довольно тонко. Но то, что этот фильм, безусловно, для меня, извините, имеет коммерческий потенциал, коммерческий смысл и, мне кажется, что он и сделан по этой рецептуре. Это рецептура скандала, это предъявление самых низменных человеческих инстинктов. И понятно, почему люди культуры, сидящие от меня слева, почему они так легко на это покупаются.

И.ДЫХОВИЧНЫЙ: Не понятно вам?

Е.ФАНАЙЛОВА: Мне понятно абсолютно, Ванюша. Мне абсолютно понятно. Но я считаю, что это довольно жестокая и не всегда возможная в искусстве вещь. Я просто ставлю знаки вопроса здесь.

ОЛЕГ ЗЫКОВ, член Общественной палаты РФ, руководитель рабочей группы по защите прав детей: Я по профессии психиатр, и всю свою сознательную профессиональную жизнь занимаюсь лечением детей, алкоголиков, наркоманов, детской преступностью. Для меня это кусочек моей жизни собственной. Мой собственный крик. И, вот, как профессиональный психиатр, могу сказать, что этот фильм для меня почти научно-популярный. Абсолютно, 100% в точку попадающий фильм. И, причем, в ускоренном режиме показывается, как быстро деградируют межчеловеческие отношения, особенно семейные.

А.ГОРДОН: Погодите, но вы можете оценку-то дать? Вот, человеческую, эмоциональную. Это хорошо или плохо? Это нужно или не нужно? Это добро или это зло?

О.ЗЫКОВ: Ко мне все время приходят такие родители с такими проблемами. Причем, гораздо более трагическими, теми, которые потом возникают. Я уж не знаю, на самом деле, почему такой вывод, что обязательно эти девочки плохо кончат. Но кто-то, на самом деле, заканчивает плохо. Так вот я как раз сталкиваюсь с теми, кто, на самом деле, плохо кончает. И, вот, как восстановить эти отношения? Я думаю, что этот фильм крайне полезен с этой точки зрения. Это не вопрос моих оценок художественной ценности, да и вообще, слава Богу, я не кинокритик и мне это нафик не сдалось. Но тем не менее, я абсолютно убежден, что фильм классный, он мне очень нравится. И вас я люблю.

П.ФИЛОНЕНКО: Можно я? Я просто давно хотела сказать.

А.ГОРДОН: Да-да-да.

П.ФИЛОНЕНКО: Просто вы говорите: "О чем фильм? Вот, мы все такими были". Знаете, многие взрослые выросли и забыли, что они были такими и бьют потом детей и не понимают "Как моя пятерочница начала курить?" Понимаете? Это фильм для вот этих взрослых. Это маленькая эпоха. Многие вырастают и забывают об этом. Это крик, просто наш крик и все. Просто помните: 15 лет – это отдельная личность. Правильно сказали, я очень со многими с вашими словами согласна. Действительно, это личность. Не надо переходить. Потом все будет хорошо, отношения в семье наладятся. Но не забывайте, что это личность, взрослые прежде всего. И это об этом фильм.

А.МОГИЛЕВСКАЯ: Совершенно справедливо и я согласна, что все потом будет хорошо.

П.ФИЛОНЕНКО: И здесь есть идея и мысль. Это не просто документальное кино, якобы документальное.

А.МОГИЛЕВСКАЯ: Скажи, пожалуйста, ты через 10 лет своей дочери покажешь этот фильм?

П.ФИЛОНЕНКО: Да, покажу.

А.МОГИЛЕВСКАЯ: Через 10 лет?

А.ГОРДОН: Ну, давайте через 10 лет проверим.

ОЛЬГА ШУВАЛОВА, актриса фильма "Все умрут, а я останусь": Я хочу сказать милым девушкам, что у меня была абсолютно такая же школа, я жила в абсолютно таких же условиях. Вы говорите, что это надумано, придумано. Я вам хочу сказать, что это вариант light показан. У меня в моей школе девочки дрались до реанимаций.

А.ГОРДОН: А вы?

О.ШУВАЛОВА: У меня тоже бывало. Бывало. Все это пройдено было. И говорят, что из них вырастут толстые тетки, какие-то плохие люди, законченные наркоманы и так далее. Вы знаете, из меня вырос прекрасный человек, по-моему. Я сама уже мать. Просто мы хотели показать тем же самым подросткам 14-летним, 15-летним, что они не одни такие. Что у многих есть такие проблемы. Потому что в 14 лет кажется, что "все, мир рушится и я один единственный такой, и мне так плохо, и меня никто не поддерживает и не понимает".

А.ГОРДОН: Как, по-вашему, ваши желания совпадали с желанием режиссера в этом фильме?

О.ШУВАЛОВА: Да, безусловно.

А.ГОРДОН: Да?

О.ШУВАЛОВА: Мы вместе работали.

А.ГОРДОН: А как это происходило?

В.Г.ГЕРМАНИКА: Сначала у нас появилась Полина. Я отдала ей сценарий. Она очень много сцен изменила, сказала: "Я не буду, мне это некомфортно. Говорить я так не могу, потому что я так никогда не говорила". Она даже себе родителей выбрала сама в фильме. И так с каждой актрисой, с каждым актером мы очень подробно общались, разбирали роль. И они абсолютно имели право что-то менять.

А.ГОРДОН: Понятно. Игорь, следующий вопрос к вам. Вот тут мы услышали много хороших сюсюканий, ну, почти детских, это естественно, тут же дети перед нами почти сидят. Вы-то когда брались за эту работу, вопрос: что вас-то как продюсера заинтересовало? Вам же продавать кино надо. Как вы собирались это делать?

ИГОРЬ ТОЛСТУНОВ, продюсер фильма "Все умрут, а я останусь": Ну, вы знаете, бывает разное кино. Меня, например, поражают такие вещи как желание увидеть в кино обязательно некую такую твердую дидактическую линию: "Кино должно учить чему-нибудь". Не факт. Если оно, мне кажется, вызывает эмоцию как любое произведение искусства, если таковым является, то эта эмоция уже начинает движение. Оно может и до головы дойти, может, и не дойдет. Но дидактика... Ну, дидактика – пожалуйста, школьные пособия. Много есть всего.

А.ГОРДОН: Не, ну, эмоции разные бывают. Если произведение искусства вызывает отвращение, это что?

И.ТОЛСТУНОВ: Ну, вы знаете, есть огромное количество выдающихся произведений искусства, которые, на первый взгляд, вызывают, в общем, достаточно неприятные ощущения. И в живописи, и в музыке, и в кино. И мы можем их сейчас назвать и начать их обсуждать. Вот Ваня снял с языка: например, "Необратимость" - одна из таких картин. Поэтому...

А.ГОРДОН: Ну, все-таки, ответ на вопрос?

И.ТОЛСТУНОВ: Да, ответ на вопрос. Ну, для меня это было все достаточно просто. Я считаю, что самое главное в этом фильме, ну, для меня, по крайней мере, - острое желание рассказать о тех, кого ты любишь. Вспоминали "Чучело", Динару Асанову. Действительно, очень интересные и замечательные картины того времени, где режиссер стоит над историей, немножко сбоку. И спорить с этим, наверное, бессмысленно. Но режиссер, который внутри истории, то есть вот эта камера Алишера – это, собственно, и есть режиссер в моем понимании.

А.ГОРДОН: В моем тоже, да.

И.ТОЛСТУНОВ: Да. Вот это вот, на мой взгляд, близкое... ну, я не скажу к гениальному – сейчас все у нас гениальное. Но выдающаяся работа режиссера и оператора совместная – она дает это ощущение. Воздействует? Чудесно, замечательно. Все равно, ведь, как. Но воздействует.

А.ГОРДОН: Спасибо. Просто я знал, что вы не могли определиться с позицией, нравится вам или нет. Вот сейчас определились?

СОСО ПАВЛИАШВИЛИ, композитор, певец: Я сейчас здесь сижу как, в первую очередь, как сын, как отец. Я хочу вас, во-первых, поблагодарить и сказать, что после просмотра вашего фильма я понял, что я офигительный отец. Я серьезно это говорю. Я понял то, что я правильно делаю, что мои дети целуют иконы. Потому что где бездуховность в семье, там отвратительная старость у тех людей, которые бездуховно воспитывают детей. Я скажу одно: что для каждого человека отец или мать – главное. Не карьера и какие-то деньги, а правильно воспитанные дети. Детей нельзя отдать в ту среду, которая сегодня вокруг нас. И она есть, как бы ни говорили, что этого нет. Посмотрите, 12-, 13-, 14-, 15-летние девочки курят на улице, пьют пиво с бутылки и они не стесняются. Это наша вина, нас, взрослых. И мы должны иметь мужество, чтобы перед Богом попросить прощения. И не быть никогда такими родителями. Я вас очень прошу и поздравляю от души.

А.ГОРДОН: Их журили больше всех – это драматурги. Типа, конъюнктура новой драмы и все дела. Расскажите нам, пожалуйста, как вам поступило предложение и как вы на это решились? Потому что вы не девочки и вам не 15.

ЮРИЙ КЛАВДИЕВ, автор сценария фильма "Все умрут, а я останусь": Ну, там все проще достаточно. Мы встретились с Лерой, и она меня сразила наповал первым же заявлением. Она сказала: "Юра, давай сделаем нормальное, честное кино о том, как все происходит. Не кино какого-то там 40- или 50-летнего дяденьки, который давным-давно забыл о том, как все происходит. И он сейчас представляет себе, как все происходит. Делает при этом прекрасные фильмы, они все здесь были названы. Но это фильмы людей, которые уже как-то... Действительно, отстраненно все сделано". А мы делали кино о том, через что нам, действительно, пришлось всем пройти, на самом деле. Никакие родители ничего с этим не сделают, какими бы они ни были прекрасными. Потому что власть родителей заканчивается на пороге дома твоего. А когда ты выходишь на улицу, ты оказываешься именно в том мире, о котором родитель не имеет ни малейшего понятия. И ничего они там сделать не могут – ни родители, ни милиция, ни Бог вообще абсолютно. Ты один здесь – вот мы о чем делали фильм.

А.ГОРДОН: Затерянный мир такой, да.

Ю.КЛАВДИЕВ: Да. У меня, наверное, получилось. У Леры совсем все здорово получилось. Мы старались, и у нас все вышло. И чем дольше мы будем об этом помнить, тем меньше шансов у наших детей пройти через подобные вещи.

А.ГОРДОН: Саша?

АЛЕКСАНДР РОДИОНОВ, автор сценария фильма "Все умрут, а я останусь": Могу присоединиться только к тому, что Юра говорил. Добавить только, что есть базовое, которому нас Станиславский научил: "Делать смешанное, искать злого в добром, искать доброго в злом". Но здесь, может быть, из-за того, что взгляд автора так близко к героям. Может быть, от этого? Просто казалось, что невозможно здесь подмешивать вот эту обратную сторону, что-то черное. Хотелось поверить в то, что все хорошие.

А.ГОРДОН: То есть вы отказались от главного закона драматургии и конфликт возникал на другом?

А.РОДИОНОВ: Все хорошие. Вот, что получилось.

МАРИЯ ГРОСИЦКАЯ, киновед: Можно вопрос?

А.ГОРДОН: Вопрос, да, конечно.

М.ГРОСИЦКАЯ: Почему, если тогда говорить о какой-то дидактике вашей драматургии, у вас таким карикатурным, нечеловечески карикатурным и противным образом представлена добрая девочка, вот эта самая Ляля, которая в конце единственная бежит и помогает Кате: "Пойдем, моя хорошая, моя милая". И что она в ответ на это получает, да? Почему такое чудовищное воплощение добра и какого-то сочувствия? При том, что девочек жалко всех.

А.РОДИОНОВ: Вопрос взгляда. Я думаю, что, может быть, эта девочка по умолчанию, скажу сразу, она не воплощение добра, просто хорошая девочка как все хорошие девочки. Обычная. Мне кажется, что она еще более одинокая, еще более несчастная, чем все одинокие, несчастные вокруг. Потому что на ней другая кожура и обрывочки налипли. Просто она даже еще и не из их компании. Ну вот, примерно такая проблема. Тяжело девочке.

А.ГОРДОН: Саш, два слова.

АЛЕКСАНДР ПЕТЛЮРА, художник по костюмам фильма "Все умрут, а я останусь": Так сильно просто последнюю фразу сказать типа: "Пошли вы все". Для меня, когда работаешь внутри фильма, ничего не понимаешь, что происходит, как он закончится. И когда я пришел на премьерный показ – я выхожу редко из дому – и когда я зашел, меня уже начинало тошнить, я потому что ненавижу время сегодня, в котором я живу, называемом мной "розовым пометом", да? Типа гламур, уже тошнотворный, блевотина везде – боюсь выходить. Я вошел, мне страшно. Сели в этот кинозальчик, где только должны подать чипсы и засунуть тебе памперсы вот эти хрустящие, да? Уже стаканы, все продумано, меня все подташнивает. Тут начинается прокачка рекламы 5 фильмов. Супер! Для понятия обывателей суперфильмов. Начинаю умирать, мне еще хуже-хуже. И тут такой – заставочка клевенькая, и фильм проходит, я даже не понял, закончился фильм или нет. Мне было комфортно.

В принципе, вот то, что я смотрю фильмы, некрореализм, как направление в искусстве, некроромантику. Я жесткий художник, скажем, я смотрю там амплитуду. Скажем, это не шедевр, но это очень качественное произведение искусства, скажем. Это уже важно. И можно говорить, можно спорить, можно на это сморкать, можно нет, но для этого есть, как бы, мэтры, которые произнесли оценку. Иван Владимирович для меня очень уважаемый человек, сказал, что это произведение искусства.

А.ГОРДОН: Спасибо. Спасибо, да. У меня вопрос. Как, по-вашему, прогноз профессионала. Насколько далеко Лера уйдет в следующем фильме от этой эстетики, от этой темы?

И.ТОЛСТУНОВ: Я думаю, что очень далеко. Насколько я понимаю, тут для Леры как для режиссера эта тема фактически закрыта.

А.ГОРДОН: Спасибо. Лера?

В.Г.ГЕРМАНИКА: Спасибо большое. Очень приятно было. Надеюсь, еще встретимся.

А.ГОРДОН: Я так и не разобрался, честно говоря, за то время, что мы делали эту передачу, в своих ощущениях. Наверное, пройдет какое-то время, пока я пойму, что же такое меня не пускает в эту картину. И виноват в этом создатель или я. Я готов к любому ответу, поверьте. А вам не совет, а просьба: вы смотрите наше кино, любое. Нравится оно вам - не нравится. Не то, что это кино про нас – оно, конечно, про нас. Это единственное кино, которое у нас есть. И будет, что обсудить в следующей программе. Всего доброго.