Двадцать лет спустя

«Когда ты просто стараешься петь на серьезные темы, все становится как бы пророческим»

— Это подкаст «20 лет спустя». Я его ведущий Константин Михайлов. У меня в гостях группа «СерьГа». Это бессменный лидер, отец-основатель группы «СерьГа» Сергей Галанин. И Сергей Левитин, известный как Лева, гитарист группы «СерьГа».

— Лева и Сергей – так лучше всего.

— Лева и Сергей. Классно! Сейчас мы послушали настоящий гимн целого поколения москвичей, который назывался «Мы дети большого города». Эта песня, кстати, мимо меня прошла. Я прекрасно помню «А что нам надо», «Теплый ветер с крыш», который сегодня еще прозвучит. Я помню песню «Привык, забыл и потерял», потому что это личное. А моя любимая песня угадай какая. По-моему, ты знаешь.

— Любимая... Из старых или не очень?

— Из старых.

— «Страна чудес», может.

— Да.

— Может.

— Класс! Поете ее на концертах?

— Обязательно.

— А я ее пою в караоке. Простите меня, пожалуйста, за это. Я пытаюсь спеть так же, как Серега. У меня получается слабо, но мне всегда эта песня почему-то дорога. Мне дико нравится клип Сеченова на эту песню, где вы на четырехместном велосипеде фигачите, а Серега сидит с каким-то орлом в пиджаке.

— У меня дача, фазенда как раз по Дмитровке. А Леха Сеченов нас увез куда-то по Дмитровскому шоссе. Я недавно в одном из магазинов покупал атрибуты для дачи. И вдруг девушка на кассе на меня смотрит и говорит: «Вы не поверите, я ведь так люблю ваш клип». И она этот клип расписала точно по всем... Она, видимо, где-то местная. И она знала все-все места. А Леха нас перевозил за один день в разные локации. И она говорит: «Это место там, а борщевики там, а это здесь. Спасибо вам огромное и за эту песню, и за то, что вы...» Я говорю: «Давайте мы тогда сфотографируемся. А какой приговор?» Она мне как выкатила. Я: «Ой, нет!» Шучу-шучу.

— Мне кажется, эта песня пророческая. Она сейчас суперактуальна.

— Когда ты просто стараешься петь на серьезные темы, все становится как бы пророческим, на самом деле это все о жизни. Как она написалась, это было смешно. Был совершенно сухой год. Мы с Левой достаточно приличные грибники. Я пошел с мамой и с собакой. Тогда жила у нас замечательная такса. Пошли в лес за грибами. Грибов нет, но в лесу началась какая-то магия: пришли и мелодия, и слова. С собой не было ни диктофона... Это 1997 год. Ни карандаша я с собой не брал. Корзинка пустая, собака, мама и я. Я шел и старался запомнить придуманный первый вариант этих слов и мелодию, которая тогда играла. Когда мы вернулись домой, я срочно все-все обрывки записал. На следующий день (там была гитара) уже родилась песня.

— Можешь хронологично, последовательно напеть, как ты ее придумывал?

— Там все началось с припева: «С нами солнце и луна». Совершенно непонятно, вроде бы день обычный. Солнце там было. Но при чем тут луна? Видимо, была тишина, было какое-то ощущение покоя, и эти деревья, когда можно подойти, обнять дерево и освободиться. Оно из тебя всю эту гадость вытягивает. Ходите в лес за грибами. Пусть не будет грибов, но...

— Зато у вас будет «Пыль дорог на сапогах, Пьяный ветер в облаках».

— И песня.

— Песня будет. Как ты придумал песню, которую мы вначале послушали? «Мы дети большого города». Ты же ее спел с Михеем.

— Песня «Мы дети большого города» была на первой пластинке. Она была на пластинке «Собачий вальс» в акустической версии. А потом мы начали ее играть больше так... примоднились.

— А Михей потом появился?

— Да, уже когда мы записали.

— Я начал замечать, что я начинаю петь и как-то... А Михей был знаковым парнем, знаковым певцом. Исполнителем, скажем так, не певцом. Мы вдруг пересеклись с ним.

— На каком-то концерте, я помню.

— А знаешь, какой город? А я знаю. Подмосковный город Александров. День города. Как обычно, солянка, кем-то придуманная, то есть кто-то, кто-то, кто-то, Михей и «СерьГа». Я к нему подхожу. Понятно, что заочно мы все знакомы. Я: «Привет». Он: «Здравствуй». Я: «Сейчас мы записываем такую пластинку. Я хочу тебя пригласить на...» Он говорит: «Там, наверное, одни рок-музыканты, ваши друзья». Я: «При чем тут это? Я хочу, чтобы ты поучаствовал». Он говорит: «Я тоже был бы рад». Он не знал, о какой песне идет речь. Через полгода мы встретились и записали. Мне кажется, это была последняя записанная песня в его жизни. Когда мы сводили эту песню, он был еще жив, а потом случилось несчастье - он ушел. Песня осталась, и она обрела какой-то другой смысл. Ее сразу закрутили разные радиостанции. Удивительно, что ты пропустил ее в то время, ты должен был ее тоже крутить.

— Странно, но нет.

— Рита Митрофанова, видимо, крутила.

— Наверное. «Крыши» прекрасно помню. «Что нам надо» помню.

— И «Страна чудес» звучала.

— У тебя еще девчонка играла «Что нам надо», очень стильная была, классная.

— Прикольная.

— Басистка, да?

— Гитаристка. Левчик и Любаня.

— Класс! И клип вы не успели снять, я так понимаю. Я видел видеоряд, там просто кадры Михея использованы. В конце несколько кадров, где Михей машет рукой, прощается.

— Да, это уже было после его ухода. Мы с Левчиком в какой-то черно-белой обстановке...

«Наш директор привез с собой Свету Хоркину»

— Это полноценный клип, официальный.

— Слава богу, когда мы записывали эту песню в студии на Таганке у Андрея Старкова... На Таганке совершенно замечательная студия. Женя Маргулис тогда нам ее посоветовал, и мы потом прикипели к ней. На эту съемку приехала с камерой... Наш директор в то время Марат Хайрутдинов привез с собой Свету Хоркину. Приехала Света, а у нее была с собой видеокамера. Ни с того ни с сего.

— И она сняла.

— И она чуть-чуть подсняла. Света, понятное дело, оператор не очень.

— Гимнастка, да?

— Да, та самая наша великая чемпионка.

— С Маратом она что забыла?

— Они просто общались, Марат говорит: «Поехали на студию». Он говорит: «Серега, мы едем». Я: «Кто это»мы«?» А я не люблю, когда... Он сказал, что Света. «Ну Света пусть приедет». Я не знал, что будет видеокамера. И они стали немножко снимать. Буквально два-три кадра таких... Никто свет не выставлял. Света свет не выставляла, но она сняла. И эти два кадра потом стали очень важны: других-то не было вообще.

— Да. Такие ч/б, стильненько.

— Где мы вместе.

— Видно, что это поздний Михей, прям поздний-поздний.

— Но он настолько здорово в эту песню вписался, что для многих эта песня живет не в первой версии, а именно в этом дуэте. Я слышал, что люди приписывают ее ему, хотя это Сереги.

— Опа!

— Да.

— Его вокализ, который там звучит... Он говорит: «Я пойду распоюсь». «Давай. Вот тебе камера». Там один на один такое место с микрофоном. Я говорю: «Распевайся». И вдруг он начал в этой тональности, потому что мы ему дали запись.

— А вы это записали.

— Я говорю Андрею Старкову: «Жми кнопку, записывай, потому что... Это так человек распевается? Как же он тогда поет, если он так распевается?» Все, что он делал... Я говорю: «Продолжай, все отлично, класс». И он просто так... Мы все записали, и потом мы из этого нарезали. Когда он все услышал, сказал: «Это что, я?» – «Это ты».

«Если ты заточен только лишь на тьму, надо как-то проветриться как минимум»

— Давайте вернемся в 2000-е. Марата Хайрутдинова тут вспомнили. Забавная история была. У меня стилист в то время был, стилист-парикмахер Марат Лакай.

— Ты уже в то время пользовался услугами стилиста?

— Прикинь. Уже в то время был ведущим.

— Модный парень.

— Если 20 лет спустя, я уже 10 лет как был ведущим. Он красил, стриг – Марат Лакай. У меня в Nokia-3210 все смешалось. Помнишь, были такие телефончики?

— Конечно.

— Марат стилист и Марат Хайрутдинов стали двумя Маратами. Я звоню: «Марат, здорОво». – «Привет». – «Ну что, пора мне стричься». Он говорит: «Классно».

— «Тебе что, денег дать?»

— У него сокращенно было написано: «Марат. Хаер».

— Сходится.

— Может быть, да.

— Он сейчас директор Саши Иванова. Они были у тебя в гостях?

— Были. Без Марата.

— А, уже были. Без Марата. Если были, тогда вырежете.

— У нас долго непонятка эта. Марат понимает, что я то ли прикалываюсь, то ли ошибся. А я не понимаю, почему он себя ведет так странно. Он: «А я чем могу помочь?» – «Ну как, Марат, ты опять занят сильно? Не можешь взять и постричь человека, найти окно в графике?» С тех пор он стал мне это припоминать. Когда мы видимся, он говорит: «Ну что, когда стричься? По-моему, тебе пора». Что было в 2000-х? Вспоминаете это время?

— Ну да.

— Прямо 20 лет спустя.

— Я отлично вспоминаю начало нулевых.

— Ты же уходил на какое-то время.

— Позже. Я после третьего.

— Потом вернулся, и очень здорово.

— Я прекрасно помню, как цифра О вышла на всех дисплеях.

— А все обещали конец света.

— Да. И восстание роботов. Мы выходим на сцену с боем курантов, берем первый аккорд, и у меня сгорает комбик. Серега поворачивается: «Лева, робот. Он завис».

— Прикольно.

— Было много хорошего. На самом деле, времена всегда и радостные, и грустные; и радостные, и тяжелые. Сейчас память больше вычленяет радостных моментов. Это очень важно.

— Это способность нашего мозга дефрагментироваться и удалять в корзину, чистить корзину от всего плохого. Мы думаем, что тогда было круто. Мы помним, что деревья были больше, трава зеленее, как Pink Floyd пели, помните? И все такое. На самом деле, если вдуматься, у нас музыкальной информации не было, у нас не было интернета. Как мы договаривались встретиться в центре станции метро и почему-то встречались? Умудрялись как-то по адресу. А адрес как по картам находили? Не было же навигаторов, ничего.

— Ездили без навигаторов по Москве.

— Как это мы делали? А, ну пробок не было, было легче.

— Карты были.

— Карты были. Показал странно: «Карты были».

— Большие карты.

— Как будто планшет такой держишь.

— Какие-то тяжелые моменты ты все равно вспоминаешь, но большей частью вспоминаешь, что было с тобой хорошего, радостного, светлого.

— Верно. Я думаю, это определенная степень сумасшествия, когда у определенных людей идет сдвиг и они помнят только плохое. И тогда человек сходит с ума.

— Это беда, что-то внутри тебя самого. Если ты заточен только лишь на тьму, надо как-то проветриться как минимум. Сходить в лес и обнять дерево.

«Свобода не в том, что ты можешь нести какую-то пургу. Пургу нести большого ума не надо»

— Хорошо сказал: проветриться. «Пыль дорог на сапогах, Пьяный ветер в облаках», который должен эту дурь из тебя – фьють! – выдуть. Если мы попробуем классифицировать десятилетиями? 1960-е - свободные. Ладно, может быть, не у нас, но вообще, это Woodstock, это «Дети цветов». 1970-е как мы можем классифицировать? 1990-е - лихие, принято. 2000-е - типа, гламурные. Давайте попробуем. Как вы считаете, 1960-е какими были у нас? 1970-е, 1980-е, 1990-е, 2000-е, 2010-е и сейчас, 2020-е, – какие они?

— Сергей Леонидович, ну-ка?

— 1960-е - это наше совсем детство. Поэтому какие? Сопливые.

— Ну да, да.

— Они были прекрасные на самом деле.

— Мне нравится этот стиль – автобусы такие, немножко закругленные были, автоматы с газировкой тоже такие стильные. Как-то этот стиль даже называется.

— Это какой-то пин-ап, олдскул...

— Пин-ап, точно.

— Я тебе скажу. Я тут пересматривал фильм «Застава Ильича». Это какой-то 1964 год, наверное. Хотя он снимался несколько лет, начиная с 1959-1960-го. Там в главной роли (в одной из главных ролей) Станислав Андреевич Любшин, мой замечательный сосед, которому 90 лет.

— Привет ему передавай. Я его тоже знаю.

— Он волшебный человек.

— Потрясающий мужик.

— Да. Так я к чему? В этом фильме ну столько свободы! Там же камео снялись и Шпаликов, и Тарковский... Я уж не знаю. ...Вознесенский, Ахмадулина, Римма Казакова, Евтушенко, Булат Окуджава. Там это все внутри. И я понимаю, что все времена все равно... Свобода же – она внутри тебя. Вот и все. Если ты понимаешь, что такое истинная свобода... Свобода не в том, что ты можешь нести какую-то пургу. Пургу нести большого ума не надо. Вот тебе 1960-е, ни с того ни с сего.

— Свобода, ладно.

— 1960-е еще (самое главное забыли) космические были.

— А, да.

— Это был такой подъем! Я в этом купался, поскольку мой папа работал в этой области, и я следил за этим.

— Да.

— Просто...

— Страна великих свершений была.

— Космические были...

— А после войны всего лишь 15 лет. И смотри как. 15 и чуть-чуть дальше. Это, конечно, время было интересное. Опять же эти двушки в автоматы. Как встречались? Нет двушки – и все, звонить некуда.

— Да-да. А в газировку – единичка (без сиропа), три – с сиропом.

— А четыре копейки – стояла девушка и вручную наливала. Это стоило четыре копейки!

— Ничего себе!

— И стаканчик мыли – пщ-щ! А девушка мыла – пщ-щ! Так вот. Еще квас в цистернах был.

— Замечательный квас.

— Соки вот такие в метро.

— Мороженое. Обязательно в чепчиках все были. Откуда я это помню? Я же был совсем... чуть больше 10 лет или 5 лет мне было. А 1970-е какие тогда?

«70-е у меня уже были рок-н-ролльными»

— У меня уже они были рок-н-ролльными. Я тогда познакомился с этой музыкой, мне стало жутко интересно.

— А с кем ты познакомился?

— Мне мама купила пластинку «Битлз». У нас рядом был отличный радиомагазин, где продавались пластинки. Там иногда можно было, отстояв очередь, купить какую-нибудь интересную пластинку зарубежных исполнителей, и не только. «Песняров» там...

— У меня любимая история, когда я в Нижнем Новгороде, приехав на мамину родину к дедушке с бабушкой... Они целый год копили для меня в бутылке из-под шампанского десятюнчики. Мы приезжали, дед разбивал эту бутылку, и я все эти деньги забирал себе. И там достаточно много было, рублей 4-5 набиралось этими 10-копеечными монетками.

— У меня есть такая до сих пор.

— Только десятюнчики и можно было просунуть.

— Какое слово – «десятюнчики»! Не чирики, не десяточники – десятюнчики.

— Чирик – это уже была бумажка, это было 10 рублей. А это... Я к чему? Я помню, я купил пластинку. Сережка о пластинке заговорил. Здоровая, 2.20 стоила или 2.15 руб. Фирма «Мелодия».

— 2.15 руб.

— Наверное, да. Это половина этой бутылки из-под шампанского, половина моего годового гонорара от дедушки с бабушкой. Из-за того что там была одна маленькая двухминутная композиция сэра Пола Маккартни. Остальное все было какое-то... Где-то там оркестр Джеймса Ласта, что такое, какие-то наши исполнители... Хотя нет, может быть, все-таки была зарубежная история, но оркестровка в основном. И вдруг я увидел – маленькая, Пол Маккартни! И дед такой: «Ты чего? Серенький, ты чего, покупаешь пластинку?» Я говорю: «Дед, деньги мои, имею право». Был куплен перочинный ножик и пластинка.

— Класс!

— Мне было лет 10-11.

— А в 1980-м...

— Олимпиада.

— Олимпиада, точно, «Ласковый мишка».

— Институт, Олимпиада.

— Вот, институт. Тогда ты играл с Женей Хавтаном?

— Да, уже тогда с Женькой.

— На институтских дискотеках. А что вы играли? Каверы?

— Да, в основном играли «Машину времени», играли что-то еще из наших... Юрия Антоновича... Юрия Михайловича.

— Угу.

— «Юрия Михайловича Антоновича».

— Хорошо, да.

— Юрий Михайлович велик! Он такой, конечно... вселенского масштаба. А в то время прямо...

— «Аракс», да?

— Ну, он тогда был... и «Аракс» тогда у него был, когда он Евгения Шулимовича, нашего товарища, Маргулиса позвал туда на бас-гитару. Я просто думаю, что то, что я в институте, что я тогда на Олимпиаде, что мы строили «Олимпийский», который сейчас так успешно... демонтировали, к сожалению.

«Куда приведет эта фишка? Вообще поставят крест на живой музыке и будут смотреть только ребят, о которых теперь можно только в книжках прочитать или посмотреть что-то в интернете?»

— Ты принимал участие в строительстве?

— Да. Нас всех освободили от учебы, и мы стали официальными... получили свои первые трудовые книжки. Бетонщик второго разряда, я получал зарплату. Я возил керамзит и раствор. Мы строили «Олимпийский», в котором уже позже сколько было наших таких выступлений или концертов, которые я запомнил! А концертов было очень много. Я до сих пор вспоминаю совершенно замечательный концерт, если говорить о «Бригаде С», который мы играли совместно с Билли... Вернее, мы должны были играть с ними совместно, но тогда Егор Кузьмич Лигачев запретил, и нас не смогли вставить на разогрев к Билли Джоэлу. Ну и бог бы с ним.

— А почему? Вы были какие-то...

— Нет уж, пусть один иностранец играет, а эти пока еще не... Как бы так он... Что-то их смутило. Но если брать зарубежные концерты, сколько там всего было великолепного! Я вспоминаю концерт Queen, когда они приезжали с Полом Роджерсом, когда Фредди не было. И тогда впервые пошла эта история. Он на экране, и они вместе поют. Я сейчас не помню точно, но какую-то песню, что-то очень крутое и известное, может быть, «мама!» А может быть, и нет, но неважно. Я к тому, что сейчас эта тема заиграла, все эти дела. Вот Цой, и вот его ребята все играют, а он вдруг ни с того ни с сего поет. Я не знаю, как к этому относиться. Это тема такая... Она, с одной стороны, замечательная, потому что многие не видели настоящих живых концертов с Витей. И это шанс увидеть. Кстати, я смотрел какие-то... Я не был на концерте, но репортажи разные по телевизору показывали, я смотрел выборочно. Там здорово все это сделано. Но с другой стороны, куда приведет эта фишка, такая тема в дальнейшем? Вообще поставят крест на живой музыке и будут смотреть только ребят, о которых теперь можно только в книжках прочитать или посмотреть что-то в интернете? Я не против того, чтобы... Вот тебе Элвис Пресли, вот тебе Фрэнк Синатра, вот тебе Витя Цой, вот тебе Майк Науменко. Наверное, да. Но если это станет каким-то, как сейчас модно говорить, трендом, то это грустно.

— Еще хуже, если нейросеть, дай бог ей здоровья, будет воспроизводить клипы с Виктором Цоем, с Майком Науменко...

— Это будет ужасно, потому что там же будут какие-то алгоритмы. Они же без души, и они все исказят на хрен.

— Да.

— Если здесь все делают живые люди, и они понимали, даже если лично не были знакомы, но во всяком случае с рассказов... Вот они, участники, дай бог им здоровья, живы. ...все прекрасно понимали и как-то чувствуют. А здесь может быть такая шняга, что нам мало не покажется. Но самое страшное не в нас - мы-то поймем, что это шняга. А вот молодое поколение может повестись на эту тему, и тогда... беда.

О Гарике Сукачеве: «Мой друг, конечно, до сих пор не успокоился. Он делает очень точно то, что от него и ждут, с одной стороны. Но это никакая не игра на публику – он такой»

— Я помню, когда мы познакомились, вернее, ты меня не знал тогда, а я тебя уже видел в составе «Бригады С». А я тогда танцевал брейк-данс. Мы пересекались на каких-то площадках, именно в сборных солянках таких. Причем площадки были небольшие, типа ДК МАИ. Вот такие небольшие сценки, небольшие залы, которые плавно перерастали в дискотеки, которые вел Сережа Минаев тот же самый в свое время. А мы танцевали брейк. Мы были первой волной российского брейк-данса. Верхний мы танцевали.

— С твоим-то ростом?

— Да. Вот этот шланг как раз так неповторимо дергался, так агонизировал, как не мог никто. Именно свою комплекцию... Это я сейчас немножко шариком стал, а раньше у меня спина была прилипшей к груди (или наоборот), я был зеленого цвета, этот 190 см. Я так прикольно дергался, что срывал аплодисменты. Мы брали более чем аплодисменты – мы брали первые места по всему Советскому Союзу. Не только Россия была, понимаешь? Но я помню, на сборных концертах были «Браво»... Я был совершенно очарован Жанной Агузаровой тогда как вокалисткой. Это было в 1980-е, в конце 1980-х. И группа «Бригада С» была тоже, тогда же «Мистер Твистер» был. Это рокабилли, которое стало потихоньку подниматься. Я помню ДК МЭЛЗ...

— «Крематорий».

— Да, опять же. ДК МЭЛЗ, по-моему, первая площадка, которая официально...

— Где мы увиделись?

— Да.

— У нас там была репетиционная база.

— А, вот так?

— Да.

— Я помню, у тебя... Да, харизма Гарика, понятно... Но тебя я почему-то запомнил отдельно. Может, внешность такая интересная, может, как ты себя вел. Ты тоже энергетически прямо посылал в зал. И у тебя была, по-моему, еще нотка нарисована.

— Это не ноты были, а две полосочки вот так и две полосочки вот так. Я придумал некую такую фишку. Я никогда не делал никаких этих самых... Как это называется? ...«смоки айс», ничего не делал с глазами. Но какие-то две, как у индейца раскраска, вот так полоски (белая и зеленая почему-то) и две вот так.

— А мне казалось, что это какой-то скрипичный ключ.

— Нет, жирные какие-то... Я уже не помню, чем... каким-то... Но что-то, что можно было смыть. Ну такой прикол.

— А как расстались с Гариком? Когда ты решил, что тебе надо в сольное плавание уходить?

— Да мы... Все это понятное дело. Но это такая вещь, совершенно не связанная с творчеством. Какие-то по жизни были всякие неувязки, которыми мы переболели, слава богу. А сейчас такая радость, когда мы что-то делаем вместе.

— Вы в 2015 году, по-моему, объединились, чтобы что-то...

— У него была идея: «Давай сделаем?» Я говорю: «Всегда давай!» Бывают такие моменты, когда на каких-то фестивалях есть Игорь Иванович, есть «СерьГа», а потом, может быть, что-то такое вместе. Я всегда этому очень рад. Мой друг, конечно, до сих пор не успокоился. Он делает очень точно то, что от него и ждут, с одной стороны. Но это никакая не игра на публику – он такой.

— Он зажигалка, реально.

— Да, да. Причем он сейчас...

— Очень четкий и конкретный образ у него.

— Ты сейчас поймешь. Все это он делает на раз. Сейчас ты поймешь, как человек, имеющий отношение к миру артистическому, он опять делает спектакль.

— Угу!

— Что такое сделать спектакль в качестве режиссера? Это такой геморрой! И Игорь Иванович как-то это все переваривает, и для него это очень важно. Это не просто так, какая-то галочка в его биографии, которая точно будет.

— А про что этот спектакль?

— Честно говоря... Я знаю, но мне так объяснять... Он к тебе придет и сам все расскажет.

— Хорошо.

— Но я просто к чему? Скажи мне: «Сереня, давай, что-нибудь там замути?» Я скажу: «Да идите вы на фиг! У меня времени не хватает на музыку».

— Хорошо, что я не стал это говорить.

— Да. Но я говорю...

— Была мысль.

— Жизнь летит настолько быстро, и чтобы найти в себе силы и желание заняться еще таким серьезным... И самое главное, много-много людей всегда, это же... В группе жить всегда хорошо, потому что мы понимаем друг друга и в каких-то таких ситуациях всегда легче все решить, чем когда у тебя коллектив в десять раз больше. Ну ты знаешь.

— Но ты все равно не опускаешь руки, ты все равно неугомонный, от тебя исходит энергия. Лева тоже готов творить, я смотрю.

— Серега плодовитый, это так радует! Новые песни пишутся - это самое главное для группы. Мы не стоим, а идем.

— Я не уверен, что это главное...

— Ну, Серень...

— Черт его знает. Я всегда мучаюсь, когда новые песни. Я понимаю, что им звучать... Вот много новых песен, но из них потом звучат одна-две, как показывает практика. Ты же выстраиваешь концерт из каких-то... Мы сегодня, так сказать, играем, мы играем в основном такие песни, которые... «Теплый воздух от крыш» – извини меня, 30 лет песне.

— Да.

— Я помню, на «Максимум» ходили.

— ...люди ждут те песни, которые на концертах. Ты начинаешь им навязывать – это не все принимают. Поэтому новые песни – это не всегда вот так сразу: раз!.. Я понимаю, что это такой... Но раз они пишутся, значит, это кому-то нужно.

— Песня должна стать старой, чтобы ее полюбили. А сейчас - «Теплый воздух от крыш», песня группы «СерьГа».